Маргерит Дюрас - Плотина против Тихого океана

Мать перестала бить Сюзанну. Рассеянная, вся ушедшая в свои мысли, она, видимо, задумалась о том, что станет делать с кольцом.

— Может, купим новую машину? — осторожно предложила Сюзанна.

Жозеф оторвался от «Голливудского кино» и отложил его в сторону. Он тоже задумался. Но мать взглянула на дочь и снова принялась кричать:

— Никакой машины! Мы заплатим долг в банк, в «Земельный Кредит», и, может быть, перекроем кровлю! Будет так, как захочу я!

Напрасно они решили, что все миновало. Надо было выждать еще.

— Конечно, заплатим в «Земельный Кредит», — сказала Сюзанна, — и перекроем кровлю.

Почему, увидев, что она улыбается, мать снова бросилась на нее с кулаками? Она встала, накинулась на нее и повалила на пол.

— Я больше не могу, мне давно пора лечь…

Сюзанна подняла голову и посмотрела на нее.

— Да, я переспала с ним, — сказала она, — и за это получила брильянт.

Мать рухнула в кресло. «Она убьет меня, — подумала Сюзанна, — и даже Жозеф ничего не сможет сделать». Мать пристально взглянула на Сюзанну, замахнулась обеими руками, словно собираясь броситься на нее, но вдруг опустила руки и спокойно сказала:

— Неправда. Ты врешь!

Жозеф встал и подошел к матери.

— Если ты еще хоть раз тронешь ее, — сказал он тихо, — еще хоть один раз, я уеду вместе с ней в Рам. Ты просто старая психопатка. Теперь я понял это совершенно точно.

Мать взглянула на Жозефа. Может быть, засмейся он, она засмеялась бы тоже. Но он не смеялся. Поэтому она так и осталась сидеть, одуревшая, неузнаваемая от горя. Сюзанна, лежа на полу неподалеку от кресла Жозефа, плакала. Почему она бросилась на нее опять? Может, она действительно ненормальная? Жизнь ужасна, и мать так же ужасна, как жизнь. Жозеф сел в кресло и теперь смотрел на Сюзанну. Если в жизни и есть какая-то нежность, то она заключена в нем, в Жозефе. Открыв эту нежность, такую сдержанную, так глубоко скрытую под грубостью и жесткостью, Сюзанна одновременно поняла, сколько нужно было боли и терпения и сколько нужно будет еще, чтобы заставить ее проявиться. И тогда она заплакала.

Мать вскоре уснула. Свесив голову, приоткрыв рот, она окунулась в молоко сна и вдруг уплыла, легкая и невинная. На нее невозможно было больше сердиться. Она слишком любила жизнь, это любовь к жизни сделала ее такой и неуемная, неизлечимая надежда, в которой она дошла до отчаяния. Надежда истощила ее, разрушила, опустошила, и ни сон, дававший ей передышку, ни, казалось, даже сама смерть уже не могли эту надежду одолеть.

Сюзанна доползла до двери в комнату Жозефа и стала ждать, что он будет делать дальше.

Он еще долго сидел и смотрел на спящую мать, нахмурившись и стиснув пальцы на подлокотниках кресла. Потом встал и подошел к ней.

— Иди ложись, в постели тебе будет удобнее.

Мать вздрогнула, проснулась и обвела глазами комнату.

— Где она?

— Иди ложись… Она с ним не спала.

Он поцеловал ее в лоб. Сюзанна никогда не видела, чтобы он целовал ее, кроме тех случаев, когда она была без сознания во время приступов, и он считал, что она умирает.

— Увы! — сказала мать, плача. — Увы! я знаю.

— А насчет кольца не волнуйся, мы его продадим.

Она плакала, закрыв лицо руками.

— Я просто старая психопатка…

Жозеф поднял мать и отвел в ее комнату. Больше Сюзанна ничего не видела. Она пошла и села на кровать Жозефа. Наверняка он укладывал ее спать. Через некоторое время Жозеф вернулся в столовую, взял лампу и подошел к сестре. Он поставил лампу на пол и сел на мешок с рисом возле кровати.

— Она легла, — сказал он, — иди ты тоже ложись.

Сюзанна не торопилась. Она редко заходила в комнату к Жозефу. Из всех комнат в доме здесь было меньше всего мебели. Вернее, мебели здесь не было вовсе, если не считать кровати. Зато стены были увешаны ружьями и шкурами, которые он сам дубил и которые медленно гнили, распространяя тяжелый, тошнотворный запах. В глубине, со стороны реки, находился чулан, который устроила мать, отгородив часть веранды. Шесть лет она складывала туда консервы, банки со сгущенным молоком, вино, хинин, табак и носила ключ на шее, не расставаясь с ним ни днем, ни ночью. Может быть, и кольцо уже лежало там прикрытое какой-нибудь банкой сгущенки.

Сюзанна больше не плакала. Она думала о Жозефе. Он сидел на мешке с рисом в окружении всех этих штуковин, которые были ему дороже всего на свете: ружей и шкур. Жозеф стал просто охотником. Он делал еще больше ошибок, когда писал, чем она. Мать всегда говорила, что он не способен к учению, что у него ума хватает только на технику, машины и охоту. Может, она и права. А может, ей просто нужно было оправдаться в том, что она не дала ему продолжать учебу. С тех пор как они переехали на равнину, Жозеф охотился. С четырнадцати лет он начал охотиться по ночам: строил себе наблюдательные вышки и уходил босиком, один, без старших, тайком от матери. Больше всего на свете он любил поджидать черного тигра, в устье речки. Он мог ждать днями и ночами, совсем один, в любую погоду, лежа на животе в тине. Однажды он ждал три дня и две ночи и вернулся с черной пантерой-двухлеткой. Он положил ее на самом видном месте на носу лодки, и все крестьяне собрались на берегу посмотреть на его добычу.