Луи де Берньер - Бескрылые птицы

Заговорщики собираются в доме офицера-молодожена, известного тем, что носит восточную пижаму и играет на флейте. Они клянутся на револьвере в верности своим идеалам и благоговейно его целуют.

— Теперь это святыня, — говорит Мустафа. — Бережно храните револьвер, настанет день, когда он перейдет ко мне.

До военного начальства наконец доходит, что Мустафа Кемаль пребывает не там, где ему надлежит, и оно шлет приказ о его аресте. Вовремя прознавший об этом Мустафа поспешает обратно в Яффу, и Ахмет-бей срочно направляет его в Биршеба, где армия противостоит англичанам в имперской потасовке из-за порта Акаба. Комендант докладывает в Стамбул, что Кемаль давно находится в зоне боевых действий и, стало быть, в Салониках какой-то другой Мустафа. В Стамбуле ворошат бумаги и почесывают головы. Перепутанные рапорты с загнувшимися уголками утрамбовываются в ящики, укладываются в груды других документов и наконец забыты. Мустафу производят в адъютант-майоры, и пока он сидит тихо. Наконец, (о радость!) его отправляют в Македонию, где он должен служить в 3-й армии, но необъяснимо оказывается в штабе.

Ибрагим каждый раз увязывается за мной, когда я иду с поручением. «Вдруг нас увидят?» — говорю я, а он отвечает: «Ну и что? Все равно когда-нибудь поженимся», — и я тогда говорю: «Но это неприлично!» — а он только пожимает плечами, но я и вправду боюсь, что нас застукают, хотя до сих пор обходилось, и наши отцы и впрямь уже сговорились, а мама думает, что будет в сундуке с приданым, и мы с ней хотим вышить одеяла. «Тебе двенадцать, — говорит Ибрагим. — Уже годишься для женитьбы», — а я говорю: «Но ты-то не годишься», — и он ничего не отвечает, только берет меня за руку и пристально смотрит в глаза, а у самого глаза темные и сверкают, и у меня от этого в животе все трясется, а он бережно прикладывает мою ладонь себе к груди, потом ко лбу, потом к губам, а потом обратно к сердцу и уходит.

Ну, меня это вовсе не обрадовало. Вообразите мое состояние, когда старший сын вызывает меня из дома и говорит: «Иди глянь, чего батя умудрил!» На улице стоят сборщик пиявок Мохаммед и Али-снегонос. С ними ослица Али, и на ней что-то лежит — мне сначала показалось, куча тряпья, а присмотрелась — это человеческое тело. Представляете?

Я ничего не имею против Али и Мохаммеда, но не такие они люди, с чьими женами я бы дружила, если вы меня понимаете. Мой супруг ходжа Абдулхамид, да пребудет он в раю, был весьма ученым человеком, а такое бесследно не проходит. Женщина, что вышла за ученого, постепенно и сама мудреет, как впитывает воду глиняный горшок, она многому научится, если держит уши открытыми, и ей нет нужды водиться с женами снегоноса и пиявщика, хотя для Аллаха все равны. Вы только подумайте — жить в дупле дерева! С ослицей и четырьмя детьми! Не знаю, кого мне больше жалко — жену, детей или ослицу, хотя все они выглядели вполне счастливыми, чего не скажешь о Рустэм-бее.

Так о чем я? Ах да! Значит, Али и Мохаммед, покачивая головами, желают мне покоя, а сами притащили на осле целый воз беспокойства, причем мой дорогой муженек ни словом не обмолвился. Он в кофейне покуривает кальян и играет в нарды с Али-кривоносом, успокаиваясь после кутерьмы на площади, о которой я узнаю только потом, потому что все пропустила, хлопоча по дому не в пример другим.

— Мир вам, Айсе-ханымэфенди, — говорит Мохаммед. — Мы привезли вам зина ишлейен кадын. — Прямо так и сказал, слово в слово: «Мы привезли вам прелюбодейку».

— Прелюбодейку? — спрашиваю я. — Какую еще прелюбодейку? Зачем мне прелюбодейка? Я не просила никаких прелюбодеек. Мир и вам.

— Айсе-ханымэфенди, — говорит Али, — ходжа Абдулхамид лично приказал везти ее сюда, чтобы, коли жива, иншалла [32] Будь на то воля Аллаха (искаж. араб.). , заняться ею, а коли померла, иншалла, опять же ею озаботиться. Значит, как оно ни повернись, иншалла, надо с нею валандаться.

— Имам-эфенди сказал, что вы с нею разберетесь, — подхватывает Мохаммед, а Али добавляет:

— Иншалла.

— Ах так? — говорю я, и они кивают. — И кто же эта прелюбодейка? Наверное, я имею право знать?

— Это Тамара-ханым, — отвечают. — Жена Рустэм-бея.

«Ужо задам я муженьку перца! — думаю я. — Пусть еще попросит тайком прогуляться с ним в луга!»

— Рустэм-бей убил ее любовника у дверей женской половины, а имам не дал толпе забить ее камнями. — Парочка переглядывается, а я лишь потом в бане узнаю, что эти красавцы тоже швырялись камнями вместе с христианами, которые вечно лезут не в свое дело.