Луи де Берньер - Бескрылые птицы

Нервно поправляя феску, отец прелестной Филотеи вышел из толпы. Имам показал на другого христианина, потом еще на одного.

— Вы чтите пророка Иисуса из Назарета, да пребудет он в мире?.. Да или нет?

Харитос и другие христиане забормотали, мол, да, чтят.

— Отправляйтесь к своему священнику, — приказал Абдулхамид. — Спросите у него, что сказал пророк Иисус, когда не позволил забить камнями грешницу. Вон отсюда! Спросите священника. Отец Христофор расскажет вам то, что вы уже должны знать. Уходите, не отягощайте свою вину.

Пристыженные христиане, мужчины и женщины, медленно пошли прочь, ворча: «Кем он себя возомнил, этот имам?» — или что-то в этом духе. Ходжа Абдулхамид оглядел толпу и спросил:

— Где четыре свидетеля? Ну же, я спрашиваю, где четыре свидетеля, видевших эту женщину обнаженной и прелюбодействующей?

Никто не шелохнулся, вперед вышел только Рустэм-бей. Его трясло, он старался не смотреть на скорченную фигуру Тамары под лошадью.

— Любовник, одетый женщиной, приходил к ней каждый день, и я его разоблачил.

— Вы видели, как она прелюбодействует?

— Нет, но…

— Рустэм-бей, человек, обвинивший другого в неверности, но не являющийся очевидцем содеянного и не имеющий четырех свидетелей, приговаривается к бичеванию плетью с восемью хвостами. Это закон Аллаха, записанный в Святом Коране. Вам повезло, что мы не в суде, и я не судья.

— Я Рустэм-бей. Никто не смеет меня пороть.

Абдулхамид сочувственно посмотрел на него и просто сказал:

— Рустэм-эфенди, я давно вас знаю.

Ага еще долго будет ломать голову над этим таинственным замечанием. Теперь же он только и нашелся, что сказать:

— Она признала свою вину в присутствии всех этих людей.

— Да, да, — забубнили в толпе. Злость схлынула, и народ, переминаясь с ноги на ногу, думал, как бы избежать гнева имама.

— Сколько раз она в этом призналась?

— Мы все слышали, она сама сказала, — выступил Али-снегонос, и остальные согласно забормотали.

— Сколько раз? — Абдулхамид оглядел притихших, смущенных горожан и глубокомысленно покачал головой. — Так я и думал. Всего один раз. Порой горе одолевает человека, он хочет умереть и поступает необдуманно. Если она не призналась в своей вине четырежды, значит, вы действовали незаконно, и всех вас в Судный день ждет суровая кара.

Он ласково потрепал Нилёфер за шею, и кобыла сдала вбок, открывая лежащую Тамару.

— Видите, что вы натворили по злобе и невежеству? — сказал имам. — Если она жива, отнесите ее к моей жене, она позаботится о ней. Если умерла, все равно отнесите, мы ее похороним. — Затем он обратился к аге: — Рустэм-бей, у вас поранена рука, нужно перевязать.

С этими словами ходжа тронул поводья, и кобыла зацокала по мостовой. Развевалась зеленая накидка имама, позвякивали лошадиные колокольцы, в медном наперсье вспыхивало заходящее солнце, а в гриве стукались голубые бусины и трепетали салатные ленты. Вся эта красота выглядела неуместной в столь мрачных обстоятельствах. Муэдзины вскарабкались на минареты, а испуганные люди склонились над поверженной Тамарой.

Рустэм-бей шел домой, и ему казалось, будто это его избивали камнями. «Прежнего не воротишь», — крутилось в голове, и он не мог избавиться от этих слов. У дома он ногой перевернул труп Селима и вновь увидел, как красиво его юное лицо, неистовое даже в смерти, даже с пустыми, чуть прикрытыми глазами и губами, застывшими на вдохе. Рустэм позвал слугу и, дав ему полную горсть монет, сказал:

— Отдай жандармам, себе оставишь только одну. Скажи, у моего дома труп незнакомца, пускай заберут.

Рустэм-бей взялся за щеколду и взглянул на стоптанные сандалии, что больше никогда не помешают ему войти. Он поднял их, посмотрел на залоснившиеся внутри подошвы и поставил на место. Потом открыл дверь и прошел на женскую половину.

Темнота и теплый стоялый воздух, сладко пахнущий благовониями, — тайные ритуалы, ароматы и загадки безутешной женственности. Рустэм мгновенье постоял, вдыхая ее, потом сел на оттоманку и взял Тамарино вышивание. Желтые тюльпаны и красные листья лозы на голубом поле. «Теперь уже не закончит», — подумал он, прижимая к лицу материю, от которой пахло ванилью, розовой водой, кофе и мускусом. Запах Тамары, его юной, гордой, погубившей себя жены. Рустэм только сейчас заметил сильно кровоточащий порез на руке, ощутил саднящую боль и плотно обмотал предплечье тканью. Голубой фон потемнел, желтые тюльпаны вспыхнули алым и погасли. Тоска стиснула горло, и Рустэм переломился пополам, упираясь локтями в колени. На минаретах муэдзины согласованно выпевали, что Аллах велик и нет Бога, кроме Аллаха.