Луи де Берньер - Бескрылые птицы

— Я… — начала Тамара, но имам тотчас снова завыл, украшая исполнение каденциями, на что, сказать правду, был не способен:

— Амма-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-н!

Он задохнулся и слегка обиделся, услышав приглушенное хихиканье.

— Я… — произнесла Тамара, и Абдулхамид опять завел:

— Амма-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-н!

Тяжело отдуваясь, он замолчал. За пологом царило зловещее молчание. Абдулхамид понял, что Тамара с ним играет. Наконец она сказала:

— Мне уже не так плохо.

— Я как соловей, правда? — пошутил имам, и Тамара рассмеялась.

Тут ходжа Абдулхамид понял, что сзади, кроме Нилёфер, стоит кто-то еще. Глянув через плечо, он поспешно встал. Рустэм-бей подошел неслышно и теперь оглаживал шею кобылы. В другой руке он держал палочку, которой похлопывал по голенищу сапога. Как всегда горделивый и щеголеватый — блестящие напомаженные усы, за кушаком пистолеты и ятаган с серебряными рукоятками, вычищенная феска, но ходжа видел, что гость безутешен.

— Хороша у вас кобыла, — сказал Рустэм. — Я всегда считал ее красавицей. Счастлив, кто владеет такой лошадью.

— Она и вправду замечательная, — согласился Абдулхамид. — Только капризная, но я ей прощаю.

— Как Тамара-ханым? — Рустэм изображал полное спокойствие.

— Поправляется. Организм молодой, за последние две недели ей стало немного лучше. Но боли еще есть.

— Я сейчас впервые услышал, как она смеется.

— Да, у нее милый смех.

— Я оставил на пороге немного денег, — сказал Рустэм. — Компенсация за ваши хлопоты.

Имам опешил:

— Совсем не нужно…

Рустэм жестом его остановил:

— Мы не разведены. Муж платит за жену. — Он снова погладил лошадь. — У нее и вправду милый смех. — Не сказав больше ни слова, Рустэм вышел.

Абдулхамид посмотрел ему вслед, отметив, что даже в намеренно горделивой походке аги сквозит убитость.

Он сел на скамеечку и глубоко вздохнул. Из-за полога снова раздался слабый голосок Тамары:

— Муж приходил? Я узнала голос.

— Он все еще любит тебя.

— Ничего он не понимает в любви, — горько вздохнула Тамара.

— Как и ты, дочка, как и ты, — сухо буркнул имам и начал седлать Нилёфер.

Меж тем у Айсе вызрели свои планы насчет поправлявшейся Тамары. Она не была жестокосердой, но уход за падшей женщиной — большая обуза, когда других дел невпроворот, а средств мало. Нет, она не стремилась выдворить Тамару, просто хотела, чтобы все вернулось в привычную колею, когда не нужно напрягаться и невозмутимо противостоять сплетням тех, кто тычет пальцем и, прикрывшись рукой, пошучивает: мол, ходжа возьмет распутницу второй женой, либо сдаст внаем чужакам.

Пробравшись сквозь шумную толчею улиц, Айсе вышла к задам дома Поликсены. Стукнула в ставень, разулась и поставила чувяки в нишу, вырезанную в крепкой стене, где угнездилась обувь всевозможных размеров и видов. Хорошо знавший семью сразу мог определить, кто дома, а кого нет.

Поликсена высунулась из окна, радостно взвизгнула и замахала руками:

— Мерхаба! Мерхаба!

Они с Айсе дружили всю жизнь: в детстве вместе возились в дорожной пыли и подскакивали на коленях у бабушек с дедушками. Обе в шесть лет даже чуть не умерли от дифтерита. Женщины обнялись и вошли в дом, затеяв радостную трескотню ни о чем, неизменно сопровождающую подобные встречи, даже если они случаются каждый день.

С ахами и охами они уселись на оттоманки и принялись лузгать фисташки с дынными семечками; шелуху бросали в жаровню, успевая приголубить с полдюжины ребятишек. Айсе схватила Филотею и так крепко сжала в объятиях, что та поморщилась.

— Какая же ты замарашка, мой тюльпанчик! — ласково ворчала Айсе, пальцем грубовато стирая грязь с лица девочки.

— Всюду ей нужно сунуться! — сказала Поликсена. — Никакого от нее покою!

— Она у нас красавица. В жизни не видела такого прелестного ребенка, честно!

— Кругом так говорят. Вся в мать. — Поликсена с притворным самодовольством стала прихорашиваться.

Айсе рассмеялась и погладила руку подруги.

— Конечно, так оно и есть, — сказала она и возобновила нежную атаку на девочку. — Уж такая прелесть, уж такая миленькая, прям затискать хочется!

— Перестань, — сказала Поликсена. — Она и так задается — стоит и любуется собой в луже. Господи, а что будет, когда до зеркала подрастет?

— Говорят, маленький Ибрагим в нас влюблен? — Айсе ущипнула Филотею за щеку. — У крошки принцессы есть воздыхатель!

— Бедняга, совсем голову потерял! Ходит за ней верной тенью.