Игорь Иванович, торжественно встав и пригладив седую шевелюру, произнес красивый тост насчет того, что такие браки — заключенные в разгар самых невеселых, самых тяжелых коллизий жизни — оказываются куда надежней и крепче других.
Бронников понял, что он имеет в виду как свой собственный брак (Наталья Владимировна, слушая, с печальной улыбкой кивала его словам), так и женитьбу Артема за два дня до призыва. Его слова оказались чуть ли не единственным упоминанием отмечаемых ныне обстоятельств — ухода Артема в армию; все они на проводы собирались поначалу, а вовсе не на свадьбу, однако никто больше о службе не говорил, и когда Бронников обратил на это внимание, то, задавшись вопросом, тут же лично для себя на него и ответил с неприятным, едким чувством очередной утраты: да потому что стыдно! потому что хоть никто и не знает, кроме Юрца и Киры, как дело было, а все же чувствуют, что ли, подозревают что-то; потому что хоть и безвыходная ситуация, хоть и, возникни такая в другой раз, он снова бы поступил не иначе, — а все же стыдно, стыдно!.. стыдно вспомнить!..
* * *
Шелепа был подчеркнуто невозмутим, на тощей его морде отчетливо читалось неудовольствие, машину вел нахально, то и дело подрезал и без конца перестраивался. Бронников в его присутствии тоже старался быть невозмутимым, посмеивался, пошучивал, а сам нервничал, то и дело хватался за карман — там ли конверт с деньгами. Конверту деться было совершенно некуда. На коленях он держал сумку с водкой. Закуска в сумке тоже кое-какая была, по минимуму. Так, по словам Шелепы, условились — пятьдесят бумажками, остальное — на стол.
Столь же демонстративно, как невозмутимость, Шелепа выказывал свою немногословность. Бронников пытался у него вызнать — куда едем, где встретимся, что к чему, вообще говоря, не в подворотне же пить, черт возьми!
— Не в подворотне, — отвечал Шелепа. — Это верно.
Но от ответов уклонялся, гундосил под нос какую-то итальянскую песенку из наисладчайших.
— Вот чудило, — беззлобно ругал его Бронников, — что ты из себя шведскую разведчицу корчишь! Я же знаю — все твои кореша пьянчуги, никаких тайн в отношении пьянчуг быть не может. Они за стакан сами все расскажут. Если кто спросит, конечно.
Шелепа делал нос набок, хмыкал, холодно посматривал то на светофор, то на мордатого постового, хозяйски прохаживающегося по загазованному перекрестку, потом втыкал передачу и снова начинал подрезать при обгоне — в общем, занимался тем, чем привык заниматься, а дела не говорил.
Подкатили к большому дому в одном из переулков центра.
— Сиди, — сказал Шелепа, — сейчас мастеров приведу. Камнерезов-то…
Помахивая ключами, он пошел к подъезду, и Бронников, глядя в спину, в куцую куртчонку на широких, мужиковато костистых плечах, неожиданно успокоился и понял, что все будет в порядке, без дураков.
День был серенький, половинчатый какой-то; выглянуло солнце, помаячило между двумя тучами, пустило по асфальту несколько неуверенных зыбких теней, потом они растеклись и пропали, а вместе с ними и солнце; поблескивавшая перед мраморным крыльцом лужа потемнела, и мрамор стал серым, словно плохая бумага. Невразумительная вывеска одним-единственным словом, и то не напрямик, намекала на то, что учреждение имеет отношение к военному ведомству.
Обхватив руками сумку, Бронников смотрел перед собой в стекло. Стекло было новехонькое, ничуть не поцарапанное. Какая машина, такое и стекло. Шелепа менял машины не реже чем раз в два года.
Конечно, если этак вот, со стороны, беспристрастно то есть, посмотреть — ну жулик и жулик, другого слова не найти. Чем он занимался сейчас — Бронников не знал, однако был уверен, что занятие это если не за границей, отделяющей явления подзаконные от противозаконных, то на самой черте. Приторговывал, сводил, наваривал… Как-то обмолвился, что содержит видеотеку: плати червонец, бери подпольную кассету, смотри. В общем, экзотика: Бронников и видеомагнитофона-то в глаза отродясь не видел, да и жизни такой себе не пожелал бы — за срамные фильмы червонцы сшибать. А Шелепе вроде ничего, нравилось…
В студенческие годы все было по-другому, ничем таким и не пахло. Все полагали, что Шелепа при распределении останется на кафедре. Стажерство, аспирантура… научная деятельность. Кому же еще, если не Шелепе, — немного безалаберный, зато одаренный. Даже талантливый. И отец в министерстве. С третьего курса Шелепа, имея в виду именно распределение, стал активным комсомольцем. Ничего плохого он при этом в общем-то не делал — ну, мыкался по коридорам института с папочкой под мышкой и значком на груди, вечно субботники организовывал — на то и оргсектор. Бронников любил его не за это.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу