Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

Мы уже встали, собираясь уходить. «Так, значит, Поль вышел из своей могилы», – вздохнула Беатрис, глядя в окно в сторону загона. «Плохо то, что все останки разбросаны», – сказал Хуан. «Думаю, голова у меня уже не очень хорошо работает, – снова вздохнула Беатрис. – Я видела, как кружатся вороны, но ни о чем таком не подумала. Будто воронье трава может привлечь!» – «Со мной то же самое произошло. Я обратил внимание на ворон, но не придал этому значения». Женщина проводила нас до дверей. «Дело в том, что Эусебио был уже стар, когда это случилось с конем, – объяснила она. – Наверняка он копал неглубоко. Или, может быть, положил меньше извести, чем было нужно». – «Эусебио хорошо выполнил свою работу, – возразил дядя. – Но здесь часто идут дожди, и почва становится мягкой. Да кроме того, лес очень близко. А может быть, какой-нибудь зверь там рылся. Возможно, кабан». – «По мне, так это скорее собаки, Хуан». – «Пожалуй, ты права». Дядя открыл дверь. «Похоже, проясняется», – сказал он.

Мы вышли на улицу, и Беатрис улыбнулась мне: «Ты все время молчал, Давид». Я сказал ей в ответ какую-то банальность. А сам думал о фразе, которую только что услышал на кухне: Дело в том, что Эусебио был уже стар, когда это случилось с конем.

В таких местечках, как Обаба, где связь между поколениями поддерживалась посредством имен – скончавшийся человек мог оставить после себя крестников, носивших то же имя, что и он, – было вполне естественно, если человек, которого звали Эусебио, оказывался в той или иной степени родственником всех, кого звали так же. У меня не было сомнений: старый хозяин этого дома, муж Беатрис, отец Лубиса, должен был находиться в родстве с Эусебио, фигурировавшим в списке из тетради с гориллой. Это даже мог быть один и тот же человек.

Беатрис ласково говорила мне: «Ты даже не представляешь, как я рада, что вы с Лубисом так хорошо ладите. Потому что мой сын хорошо воспитан, хоть он и крестьянин. Ему гораздо приятнее с тобой, чем с Убанбе и со всеми этими скандалистами». – «Я тут подумал вот о чем, Беатрис, – перебил дядя, подходя к нам. – Я поговорю с управляющим лесопильни. Попрошу, чтобы завтра он дал отгул Убанбе и второму парню, Опину. Вместе мы быстрее все закончим».

Когда мы пошли к Ируайну, собачонка побежала за нами. «Ну-ка, попробуй поймать!» Дядя Хуан подбросил в воздух кусочек сахара, который был у него в кармане. «Да ты прямо настоящая артистка!» – воскликнул он, когда собачка точным прыжком схватила его.

Я следил за всеми этапами захоронения коня, сидя на каменной скамейке Ируайна: Лубис, Опин и сам дядя лопатами бросали землю; Убанбе железным ломом разбивал комья и разравнивал землю; Панчо и Себастьян носили нечто похожее на песок в корзине, которую мы называем kopa. Закончив, все вместе спустились к реке вымыться. Потом вся компания с дядей во главе направились к дому Аделы, они смеялись, довольные сделанной работой, в ожидании хорошего обеда. Я помахал им рукой и остался на каменной скамейке.

Лубис пришел поинтересоваться, как я себя чувствую. Не снизилась ли у меня температура. Я воспользовался этим предлогом, чтобы не присоединяться к компании, а теперь действительно чувствовал себя больным. «Хочешь, я вызову врача, Давид?» – спросил Лубис. Нет, я не хотел. В этом не было необходимости.

Вран. Я вспомнил, что первое известие о расстрелянных я получил от его дочери, Сусанны. Это имя вдруг показалось мне совершенно чужим. Сусанна, Хосеба, Адриан, Виктория, Сесар, Редин. Они казались мне людьми из другой эпохи.

«Лучшее, что ты можешь сделать, это лечь в постель», – сказал мне Лубис. «Я и собирался», – ответил я. Мы вошли в дом, «Убанбе сказал мне, чтобы я принес аккордеон, что он тоже умеет играть. Но я скажу ему, что забыл. Думаю, этот инструмент не для его ручищ». Аккордеон покоился на кухонном столе. «Как хочешь, Лубис». Я не мог смотреть ему прямо в лицо.

Поднявшись в свою комнату, я поднял крышку тайника и взял шляпу от Дж. Б. Хотсона. Уже лежа в постели, я положил ее себе на лицо и заснул.

Когда я проснулся, возле меня сидел Хуан. В руках он держал шляпу. «Вижу, на тебя напали всякие странности», – сказал он. Он не сердился, но хмурил лоб, словно был сердит. «Из окна шел яркий свет, и я взял ее, чтобы прикрыть глаза», – попытался я защититься. «Я это говорю не из-за шляпы, а потому что ты на обед не явился». – «Я неважно себя чувствовал». – «Ну и не так уж плохо. Не похоже, чтобы у тебя была температура!»