Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

Я нисколько в этом не сомневался. Он был в высшей степени энергичным человеком. Достаточно было посмотреть на следы, которые его ноги оставляли в глине. «Ты ничего об этом не знал?» Я ответил, что впервые слышу о мертвой лошади. «А Лубис тебе не рассказывал?» Я снова ответил, что нет. «А Панчо с Убанбе?» И в третий раз ответ мой был отрицательным. «Твои вопросы всегда ставят меня в тупик, дядя», – сказал я ему. Я начинал сердиться. «Ты витаешь в облаках, Давид!» – воскликнул Хуан.

Собачонка из дома Лубиса выбежала на дорогу и уставилась на нас, помахивая хвостом. Как и лошадям, всем местным собакам дядя тоже обычно давал кусочки сахара: «чтобы они на меня не лаяли, а вовсе не потому, что я так уж их люблю», как он говорил. «Сегодня у меня в карманах пусто. Я ведь выбежал из дома неожиданно», – сказал он собачонке. Сделал несколько шагов к дверям дома и внезапно остановился. «Была еще одна версия, – сказал он мне. – Ходили слухи, что это Анхель выстрелил в Поля». – «Мой отец?» – спросил я.

Собачка уселась около нас, будто желая принять участие в разговоре. «Я узнал о случившемся от него, – продолжал дядя, понизив голос. – Он позвонил мне в Стоунхэм, совершенно вне себя. «Что с тобой? – сказал я ему. – Если ты в таком состоянии, в каком же следует быть мне? Эта лошадь стоила пять тысяч долларов». Наконец он собрался с силами и рассказал мне, что произошло. Его оклеветали, ему приписывали смерть коня. На этом мы и остановились. Потом, уже когда я приехал из Америки, Лубис рассказал остальное».

Услышав имя Лубиса, собачонка, в надежде увидеть своего хозяина, побежала к дороге. Но никто не приходил. «Ходили слухи, что Анхель приехал в Ируайн с какой-то женщиной, – продолжал Хуан, – и что тогда-то, должно быть, что-то и произошло с лошадью. Как тут узнаешь. Как бы там ни было, он был вне себя от ярости. И удивляться тут нечему, поскольку слух был очень упорный. В конце концов за все поплатился Лубис». – «Лубис? Почему Лубис? Я ничего не понимаю, дядя!» Собачонка вновь нервно зашевелилась. «Анхель предположил, что клевета исходила от него. Подумай только, какая глупость! Но ты же знаешь… вернее, наверняка не знаешь, поскольку витаешь в облаках, что Анхель всегда не ладил с семьей Лубиса. В общем, дело в том, что Анхель задал ему ужасную трепку».

Дядя вновь зашагал, и собачонка умоляюще встала на задние лапы. «Да нет у меня сахара! – сказал дядя, отталкивая ее рукой. – Если хочешь знать мое мнение, – продолжил он, – Анхель не имел никакого отношения к смерти коня, и случай с женщиной тоже был выдумкой. Но так всегда происходит с политиками, которые сотрудничают с диктатурой. Люди используют любую возможность, чтобы вывалять их в дерьме. И коль скоро уж пошел разговор на эту тему, скажу тебе нечто очень серьезное. – Он погрозил мне пальцем. – С тобой произойдет то же самое, если ты исполнишь на открытии памятника испанский гимн. На тебе навсегда останется клеймо, даже не сомневайся!» Костяшками пальцев он постучал в дверь. «Etxean al zaude, Beatriz?» – «Ты дома, Беатрис?» – спросил он.

Мать Лубиса и Панчо, Беатрис, была маленькой женщиной лет семидесяти. Ее глаза, большие и спокойные, как у Лубиса, неотрывно смотрели на Хуана, пока тот объяснял ей, что мы только что увидели.

«Ты же знаешь, Хуан, что я была уже немолодой, когда у меня родились мальчики, – сказала она потом, готовя кофе. – Я была очень напугана, и дон Ипполит, наш приходской священник, все время рассказывал мне о Сарре, о том, что ей было больше лет, чем мне, когда у нее появился Исаак; девяносто, если я правильно помню. И вот родился Лубис, и я тут же поняла, что все идет хорошо. Но потом появился Панчо, и что поделаешь, матери не следовало бы говорить такие вещи, но лучше бы уж он не родился. В последнее время он все время не в себе, даже дома не появляется. И Лубису приходится все брать на себя. Поэтому он и поехал к дровосекам». – «Не то, чтобы это было так уж спешно, но следовало бы как можно скорее захоронить останки коня», – сказал дядя. «Конечно, чем раньше, тем лучше, – согласилась она. – Не беспокойся, Хуан. Как только Лубис вернется, я скажу ему, чтобы он позвал Убанбе и чтобы они тут же начинали копать».

Она поставила на стол зеленые чашечки с золотым ободком и подала нам кофе, который согрела в чугунке. Запах цикория был сильнее аромата кофе. «Сколько сахара вы хотите?» – спросила она. Мы положили по два кусочка в каждую чашку, а еще один дядя Хуан спрятал в карман. «Не знаю, удастся ли тебе уговорить Убанбе, Беатрис. Он тоже слегка не в себе. По случаю приезда Ускудуна во время праздника пройдут боксерские бои, и молодежь хочет, чтобы Убанбе попробовал свои силы». Беатрис села напротив нас. «И что собирается делать Убанбе? Драться?» – спросила она. «Ну да. С профессиональным боксером. Говорят, он тренируется». – «Ну, так пусть и с мотыгой потренируется», – сказала Беатрис.