Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

Тереза бросила птичку в мусорный бак. Когда она вернулась, глаза у нее были подернуты слезами. «Это был наш первый спор, Давид. Слишком рано мы начали. В тот же день, когда первый раз занимались любовью». Она снова направилась к мусорному баку. «Что ты собираешься делать?» – спросил я ее. Но и сам уже знал, она собиралась вынуть оттуда мертвую птичку. «Я найду красивый кусочек ткани, заверну ее и похороню. Не знаю, как мне пришло в голову бросить ее в этот отвратительный бак. Я была слишком жестока. – Она поглаживала птичку рукой. – Знаешь? Меня ведь ждет та же участь, что и эту птичку. Я буду писать тебе из По, а ты будешь выбрасывать мои письма»… – «Я думал, ты предпочитаешь отожествлять себя с волком Германа Гессе», – заметил я. Я не собирался обращать внимание на смены ее настроения.

Из одного из окон верхнего этажа донеслась музыка. «Это наша песня», – сказала Тереза. Я прислушался. То you, ту love. Она была права. Кто-то снова включил ее проигрыватель. «Кто это ходит по твоей комнате?» В голову мне пришла мысль о Женевьеве, но этого не могло быть. Даже если бы она зашла в комнату к своей дочери, вряд ли бы она поставила пластинку Холлиз. «Наверное, этот пес, – презрительно сказала Тереза. – Видимо, вынюхивает что-то в простынях». – «Грегорио?» – «Я подозревала, что он прибрал к рукам ключ от моей комнаты. Теперь не остается сомнения».

Я вдруг обратил внимание на парня, который бегом пересекал стоянку. «Себастьян!» – позвал я его. Даже если бы речь шла о Лубисе, я бы так не обрадовался. «Ire bila nitxdbilen, David» – «Я как раз искал тебя, Давид», – сказал он, подойдя к нам. «Что случилось?» – спросил я. «Мотоцикл уже здесь. Об этом мне сказала твоя мать. И еще чтобы ты бежал домой, механик объяснит тебе, как он действует». Я с облегчением вздохнул. Себастьян посмотрел на Терезу. «Что это у тебя в руке?» – спросил он. «Мертвая птичка». – «Да не в этой, в другой». – «Чудный пистолетик. Хочешь попробовать?» Тереза протянула ему оружие, и он решительно взял его. «Ну и дрянь! Мне в тысячу раз больше нравится обычное ружье», – воскликнул он, возвращая пистолет.

Мы с Терезой поцеловались на прощание. «Это был самый счастливый день в моей жизни», – сказала она. «Я рад». – «Ты больше радуешься тому, что я уезжаю в По». – «Это неправда, – возразил я. – Кроме того, ты пока еще не едешь». – «Как это не еду? Ты не знаешь Женевьеву. Наверняка уже завтра я буду спать в общежитии». Себастьян знаком дал мне понять, что будет ждать меня на стоянке. «Ты ведь выполнишь свое обещание, правда?» – сказала Тереза «Шестнадцатого числа буду играть на аккордеоне, а ты станешь меня фотографировать», – пообещал я ей. «В этот день мы снова будем вместе». Она протянула мне руку. «Итак, до этого дня», – добавила она, направляясь к гостинице. «Ты мне напишешь?» – «Нет, Давид». – «Нет?» – «Ты мне никогда не отвечаешь. А если вдруг и соизволишь, то соврешь мне. А после того, что произошло сегодня, мне это будет не по душе». Я не нашел, что ей ответить. «Оставь птичку», – посоветовал я ей, видя, что она по-прежнему держит ее в руке. «Я хочу отдать ее Грегорио», – сказала она, продолжая идти к гостинице.

Себастьян внимательно разглядывал какую-то машину на стоянке. «Что ты там видишь?» – спросил я. «Не очень много, но я хочу стать автомехаником и нужно учиться». – «Автомехаником? Правда?» – «Ты же не хочешь, чтобы я стал пастухом, как мой отец! Я не собираюсь всю жизнь провести среди гор Наварры!» Мы оба сели на мой велосипед, я впереди он сзади, и поехали вверх по склону. «Ты даже не представляешь себе, какой красивый мотоцикл. Красного цвета. Ты должен дать мне проехать на нем один круг», – прокричал он мне. «А ты ездить-то умеешь?» – «А как же! Это ведь гораздо проще, чем на лошади». Я пообещал ему, что дам. Наконец-то стемнело. В немногочисленных домах, стоявших вдоль дороги, светились огни.

В конце августа пошли дожди, и горы и леса, окружавшие Ируайн, скрылись в тумане. Ближе к дому на одиноких деревьях листья были мокрыми и тяжелыми и походили на рисунки или аппликации. Еще ближе Фараон, Ава и остальные лошади осторожно щипали траву. Трава была очень зеленой; а дорога, пересекавшая долину, покрытая грязью, – желтой; крыша дома Лубиса красной, темно-красной. А небо белесым, как туман.

Я проводил долгие часы, не выходя из дома, глядя на дождь и занимаясь игрой на аккордеоне. Мне совсем не хотелось делать этого, или, что еще хуже, одна мысль о необходимости принимать участие в празднике по случаю открытия спортивного поля вызывала у меня отвращение; но я чувствовал себя обязанным из-за обещания, данного Терезе. «Твое участие в празднике было лучшим известием за все последнее время», – сказал мне Мартин с торжественностью, которой я раньше за ним не знал. Он заявил, что говорит от имени Берлино и Женевьевы. Потом вручил мне записку от моего отца: список вещей, которые я должен был исполнить.