Майкл Корда - Бессмертные

— Хорошо выглядишь, — сказал Монти. — Благодаря твоему французу?

Она покачала головой.

— С ним все кончено. Пока роман длился, было весело, а теперь он возвращается к Симоне. — Ее голос неожиданно стал сиплым. Монти не любил сентиментальностей. Он предпочитал веселые и бодрые разговоры. “С проблемами вроде моих, — говаривал он, — мне меньше всего хочется выслушивать чьи-либо жалобы на горькую участь”. Мэрилин подавила свои слезы, но он, конечно, заметил, что она готова расплакаться.

— Извини, — сказала она. — Наверное, я все еще тоскую по нему.

— Мне знакомо это чувство, дорогая. Мы с тобой товарищи по несчастью. Я тоже когда-то был влюблен во француза… Кстати, здешняя обстановка не избавит тебя от тоски. Это же не город, а тоска зеленая. “Неприкаянные”, Тоска зеленая, штат Невада” — это и есть адрес нашей съемочной группы. — Монти засмеялся неуверенным дрожащим смехом. — Да что ты в самом-то деле, Мэрилин, лапочка, — тихо произнес он. — Хорошо все кончается только в кино.

— Наверное.

— Эх, Мэрилин, это я говорю, чтобы не расклеиться окончательно. Нам с тобой никогда не везет. — Он взял ее руку и с отчаянием сжал своими тонкими сухими пальцами. — Между прочим, мой француз тоже вернулся к своей жене.

Монти выпустил ее руку и дрожащими пальцами закурил сигарету, продолжая держать горящую спичку, пока огонь не коснулся пальцев. Она знала, что в результате аварии кожа у него в некоторых местах утратила чувствительность. Он часто обваривался под душем или обжигал губы, пытаясь пить слишком горячий кофе. Монти поморщился и, бросив спичку на пол, каблуком растер ее по ковру.

— И все равно ты выглядишь прекрасно, милая, чего не могу сказать о себе… Нет, не возражай мне. Я знаю, на кого я похож. И поскольку, как я понимаю, твой брак нельзя назвать счастливым, а ты по-прежнему цветешь, значит ли это, что твои дела с сенатором на подъеме?

Она приложила к губам палец.

— Ш-ш! — прошипела она, хихикая. — Не понимаю, о чем ты, детка.

— Ты разговариваешь с дядюшкой Монти, милая. И это одна из самых известных тайн на свете. Даже муж твой уже, должно быть, знает.

— Не знает! Да и что он может знать, если ничего нет

— Боже, ты такая лапочка, когда лжешь. Мэрилин, об этом знают все.

— Всем так только кажется.

Клифт пожал плечами, загадочно улыбаясь обезображенным ртом.

— Ну, ладно, как скажешь, детка… Ох, Мэрилин. Ты и я — о Боже, мы с тобой совсем одинаковые. Мы родились беззащитными, понимаешь? А Кеннеди, моя хорошая, они родились в доспехах, до них невозможно достучаться.

Она опять хихикнула.

— Уверяю тебя, до Джека я достучалась.

Неожиданно для себя самого Монти расхохотался. Сквозь руины поверженной неземной красоты наружу пробивался прежний, веселый Монти.

Он на мгновение закрыл глаза. Все его тело сотрясала дрожь, словно смех потребовал от него слишком больших усилий. Он попытался закурить еще одну сигарету, но не смог — слишком сильно дрожали пальцы. Она взяла его сигарету и закурила ее для него.

— Не смей! — вскричал Монти; на мгновение его лицо исказила гневная гримаса, но он все же позволил ей вставить сигарету ему в рот. Монти осторожно поддерживал сигарету большим и указательным пальцами, как это принято у европейцев — так держал сигарету Ив, когда курил, — однако у Монти это было вызвано не щегольством: он просто боялся выронить зажженную сигарету себе на брюки. — О Боже, Мэрилин, я превратился в развалюху , разве нет?

Глядя на него, Мэрилин с ужасом думала, что и она может стать такой же.

— Ты поправишься, Монти, — успокаивающе сказала она, хотя ни секунды не верила в это.

— Вряд ли, — отозвался он и наклонился к ней. — Знаешь что? Перед тем как я подписал контракт на этот фильм, я показался врачу. У меня были приступы головокружения, я плохо видел, иногда терял память… Оказывается, у меня катаракта и нарушение функции щитовидной железы. Как у старика, дорогая, а мне ведь только тридцать девять! Мне совершенно нельзя пить, но, разумеется, я не могу отказать себе в этом.

Монти замолчал, как будто, рассказывая ей о своем здоровье, начисто выбился из сил. Она вдруг испугалась, хотя разумом осознавала, что ее страхи бессмысленны. Она боялась, что болезни Монти могут передаться и ей, что из-за его состояния может не получиться фильм и, что самое ужасное, это может погубить ее.

— Только, ради Бога, киска, не рассказывай об этом никому, — прошептал он. — Этот выродок-садист Хьюстон не знает, в каком я состоянии, иначе администрация киностудии ни за что не позволила бы ему пригласить меня сниматься в этом фильме.