Альфред Кох - Ящик водки. Том 1

«…вырвавшись из этого разливанного моря страшных, несчастных, потерявших всякий образ человеческий, буйно и с какой-то надрывной страстью орущих дикарей, которыми были затоплены буквально все станции, начиная от самой Москвы и до самой Орши, где все платформы и пути были буквально залиты рвотой и испражнениями…»

Еще Бунин цитировал Достоевского, которого вообще, кстати, по ошибке допустили в советскую школу:

«Дай всем этим учителям полную возможность разрушить старое общество и построить заново (интересно уже, что будет дальше? То-то же! — И. С), то выйдет такой мрак, такой хаос, нечто до того грубое, слепое, бесчеловечное, что все здание рухнет под проклятиями всего человечества прежде, чем будет завершено…»

Далее Бунин добавлял от себя обреченно:

«Теперь эти строки кажутся уже слабыми».

Свинаренко: Бунин все понял и тут же отвалил — сперва в Москву, а оттуда через Одессу и в Париж. И тем не менее не думаешь ли ты, что все же надо детям давать и другой экспириенс, не только богатой жизни, но также и простой?

— Что, ходить вместе с ними косить? Куда?

— А как американские миллионеры на лето отправляют детей работать официантами? Ты знаком с таким опытом?

— Нет. В книжках читал, а в жизни не видел.

— А я видел. В Штатах — не тут, конечно.

— Тебе повезло…

Перестройка крепчала. Ускорение росло. Гласность зашкаливала. Даже Чернобыльскую катастрофу рассекретили через каких-нибудь пару недель. Но дружбу народов все еще усиленно пиарили — даже после «событий» в Алма-Ате, где казахи били русских.

Событие года — Сахаров вернулся в Москву… Может, это и было точкой невозвращения: отец водородной бомбы, он же главный диссидент страны, выпущен на волю и предъявлен легальной прессе. Вот она, вседозволенность! Где белое, где черное, кто друзья, а кто враги — не понять. Все смешалось в доме Облонских. Так гибнут великие царства. Sic!

— Сначала, Алик, давай ты рассказывай про свою жизнь.

— Я продолжал писать диссертацию.

— А чё-то ты ее долго писал! Уже которую главу подряд ты мне про нее рассказываешь!

— Писал, сколько положено, — три года. С 83-го по весну 86-го. А где-то в феврале 87-го я защитился.

— Ну, и какие открытия ты сделал в своей диссертации? Для науки, для страны?

— А в кандидатской не надо делать открытий.

— Да ладно!

— Достаточно новизну продемонстрировать.

— Что, любой долбоеб может сесть и написать диссер и защитить?

— Конечно, если есть какая-то новизна.

— Достаточно, значит, написать то, чего еще не писали до тебя.

Мы, репортеры, это делаем каждый день!

— Да, да… В этом смысле мы все кандидаты наук. Но не надо утрировать; все-таки написать диссертацию — это непростая работа!

— А, ну да, кандидатский минимум сдать по научному коммунизму!

— Например. Минимум надо сдать по философии…

— Марксистско-ленинской.

— Нет, по всей.

— Ладно — по всей!

— Я тебе клянусь! Как сейчас помню, Аристотеля мы учили и Маха, и бритву Оккама…

— Давай про бритву расскажи.

— Это принцип экономии мышления. Ну, грубо… если есть возможность доказать некий постулат несколькими способами, то самым истинным признается тот, что короче. Зачем объяснять сложно, если можно объяснить просто? Был такой Оккам, и он говорил, что все лишнее надо отсекать.

— А вот Лев Толстой, видно, до Оккама работал.

— Ну, он граф, сидел у себя в имении, работал… Пописывал…

— Ага, он сначала пройдет по деревне, трахнет всех, потом попишет немного, потом попашет землю. Неплохо устроился!

— Мне не очень нравится образ, который ты себе избрал: выглядеть идиотом.

— При чем тут — идиотом? Известно ведь, что он пол Ясной Поляны отымел. Что население там похоже на него. Вообще известно ли тебе, что он очень любил это дело?

— Ну, это каким-то образом проскальзывало. Заметим, он в этой беде не одинок.

— И за это жена ему вламывала.

— Да.

— Толстого все ведь попрекали, что он начал проповедовать здоровый образ жизни — то есть не здоровый, а, напротив, воздержание — тогда, когда он трахнул несколько десятков тысяч человек.

Он говорил: вы все живете неправильно, совокупляетесь без конца, жрете мясо. А надо есть морковки и думать о вечном. Ему отвечают: дедушка, когда нам будет семьдесят лет, мы тоже будем кушать морковки и бросим совокупляться! Он говорит: нет, вы начинайте прям сейчас, пока вам еще всего хочется! Ему снова отвечают: старый, так нечестно, давай мы лучше сперва поразвлечемся с твое. И людей поубиваем на войне… А вот если бы ты сам приступил к воздержанию в двадцать лет, мы б тебя, может, и послушались…