Альфред Кох - Ящик водки. Том 4

— И вот наступил в таком застолье 2001-й. А младшая дочь, ей тогда три года было, спрашивает: «Ну когда же мы будем Новый год встречать?» Так все уже, вот она, встреча! Она: а где же Дед Мороз? Где Снегурочка? Где бумажные пакеты с конфетами и шоколадками? Где елка на деревянной крестовине? Устами младенца глаголила истина, причем совершенно безжалостно. У меня у самого было ровно то же чувство: обманули, нету ничего… Настроения не было совершенно. При отсутствии отдельных деталей, при несоблюдении некоторых процедур выходит так, что жизнь просто остановилась и ты из нее выпал. Когда ты сидишь за столом с французами, ешь с ними и пьешь, разговаривая на ломаном французском, — то чувствуешь, что на самом деле ничего нет. Что ты вешаешь для пустого зала. Эффект присутствия, иллюзия правды абсолютная, они все очень милые, улыбаются — но ничего нет! Пустота! Ну, посидели поели, сходили в музей, прошлись по улицам, там в кабак — и все. Похоже на то, что эмиграция, по крайней мере на стадии примерки, — это в какой-то мере смерть, это, мне кажется, очень похоже на окончание земной жизни. И, значит, в январе 2001 года я вернулся в Москву. Сижу, рассматриваю номер, который выпустил перед отъездом… А там обложка такая: сидит некая телеведущая, голая, в ванне, которая почти до краев налита шампанским. Причем это настоящее шампанское, спонсор нашелся, который эту картинку оплатил. А шампанское, если его налить в ванну толстым слоем, оно знаешь какой имеет цвет? Красноватый. И когда видишь даму в такой жидкости, то хрен знает какие мысли в голову приходят. Про критические дни — это мысли еще самые невинные. Я велел на компьютере это шампанское поджелтить. А подкрасили — и сразу как будто нассано. И мы так долго искали какую-то фишку, чтобы было и не нассано, и не кровища, а так, более-менее.

— Ей не холодно там было сидеть, в этой ванне?

— Холодно, само собой. А что делать? Это ж искусство! И вот, значит, Вова звонит и спрашивает: а что там у нас с журналом? Так ведь все уже! Нет, говорит, я погорячился, давай дальше делать. Смотри же, говорю… Ну, и стали дальше делать… Что еще сказать про начало года? В те каникулы, в Париже, в ненастоящий Новый год, под теплым серым небом я начал писать дамский роман, который с божьей помощью издам в этом году — ну или в начале следующего.

— Не закончил?

— Закончил, но мне хочется две главы подтянуть немножко. Дамский — ты понимаешь почему? Если сравнить мужской стиль обращения с книгами и женский, то становится ясно, что мужики читают влегкую, а бабы больше заморачиваются, переживают… Это из той же оперы, когда одну и ту же вещь мужики считают сексом, а бабы любовью. А любовь же по-любому круче. «Девушка, а девушка, где это я вас мог видеть? — Ты что, пидорас, я же тебя так любила! А, да, что-то такое припоминаю… » Вот и в чтение женщины так же вкладывают больше страсти. Когда им что-то нравится из прочитанного, они просто ох…вают. А мужик прочтет лениво так, зевая, и после скажет, что говно все это.

И читал он только для того, чтоб где разговор поддержать при случае. Да и читать он возьмется ну там биографию какого-нибудь финансиста «Путь к успеху», или иной какой-то умняк, или детективчик на худой конец. А баб больше трогает всякая ерунда. Ну я и решил сочинить историю для баб. Про них тем более интересней думать, чем про мужиков. Мужик же задерживается в развитии, он остается маленьким мальчиком: дерется, отнимает игрушки, орет, пристает к девчонкам, гонит, ведет себя как мудак в основном. Ну, о чем с ним говорить? Средний наш московский мужик — это все тот же донецкий несовершеннолетний приблатненный хулиган. Что с него взять. Другое дело — баба! Как начнешь ей что-нибудь исполнять, она глубоко дышит, слезы на глазах, так что даже самому неловко немножко делается… И поэтому по мне так предпочтительней для баб сочинять, чем для мужиков. Ну и я там описываю мужика, который ни то ни се, а при нем такая баба, просто орел. У них развивается жизнь. И соответственно, какие-то нанизаны истории, сюжеты… Ну а ты как год встретил?

— Я уже не помню, где я его встречал.

— Ну что же ты, Иглесиас. Начало века все-таки. И тысячелетия.

— По-моему, где-то с Фридманом я был, с Шуриком Рубановым, с Немцовым… Здесь, в Подмосковье, в доме отдыха. Ничего выдающегося.

— А, по-семейному… Пили-закусывали, пели песни. Прогуливались по лесу.

— Да .

— Ну а это чувство, что наступил новый век, — было у тебя?

— Нет. Не было. В 2001-м я продолжал эту эпопею с НТВ. Закончили мы ее в апреле, перед Пасхой перед самой.