Эрвин Штритматтер - Лавка

Народ покупает без передышки. Обесценивание денег, инфляция, которую я уже поминал, набирает все больший размах. Маленькие люди лишь с трудом могут осмыслить происходящее. «Деньги пришли в движение», — объясняют им, но они, веря в закон жизни, отвечают: «Однова задвигались, вдругорядь остановятся» — и еще: «Купляй, сынок, купляй», «Ешь, дочка, ешь!»

Наивная часть моей матери, та, в которой обитает ее ненасытная душа, словно во хмелю. С неземной улыбкой на устах сидит она перед картонной коробкой. Коробка эта размером с ящик для угля и доверху полна денежных бумажек. Это уже вторая коробка, набитая бумажками. Первую дедушка, как главный попечитель, уже отнес домой. Мой отец — для прилику — наведывается к ларьку, чтобы посмотреть, необходимо ли его присутствие за прилавком.

— Ты хоть когда видел такую кучу денег? — спрашивает мать.

Наивная женщина! Через каких-нибудь одну-две недели из ящика улетучится по меньшей мере четверть его стоимости, а она не заметит этого даже при закупке новой партии товаров. Как вам уже известно, она не умеет считать в прямом смысле этого слова, ибо ко всем ее торговым операциям непременно примешиваются чувства.

Но и велосипедный ферейн за все деньги, собранные теперь со стрелков, на будущий год сможет купить только коробку шестимиллиметровых патронов. Вот Бубнерка, та думает, что она страсть какая ушлая: еще до того, как у нее кончились запасы пива, она звонит в дёбенскую пивоварню, и к вечеру того же дня ей доставляют целый фургон, который она сразу оплачивает наличными. Значит, Бубнерка не потерпит убытка, во всяком случае, в ближайшие дни. Три-четыре дня подряд она может гордиться званием деловой женщины, которой пальца в рот не клади, но позднее пиво подкиснет и помутнеет, и тогда Бубнерка окажется ничуть не умней, чем моя мать.

Ночи по соседству с Ивановым днем поздно наступают и не задерживаются. Учитель шугает детей с площади. Одни послушно бегут домой, другие ныряют в кусты позади Ноаковой риги, чтобы по меньшей мере глазами урвать еще кусочек праздника.

Каруселью завладели теперь деревенские парни и подвыпившие велосипедисты. Парни крутятся со своими девушками по двое на одной лошади. Пережиток рыцарских времен. Карусельщик не больно приглядывается, главное дело — они заплатили, ну и пусть катаются как хотят. Велосипедисты скачут сквозь вечер, и за плечами у каждого развевается шарф, и снова и снова они попадают в точку, с которой началось вращение; двадцать, тридцать, сорок раз подряд, как заблагорассудится карусельщику. Август, где кудри твои золотые…

Дедушка торопит, он хочет разобрать ларек и велит матери укладываться, но мать сидит в полном упоении возле ящика с деньгами и безотрывно созерцает огромный светящийся цветок — карусель.

— Еще пару оборотов, — просит она.

Когда сеанс заканчивается, парни спрыгивают с коней и покупают шоколад для своих девушек, намекая этой возбуждающей коричневой массой на сладость любовных утех. Покуда этот многолепестковый цветок вращается, мать улетает мыслью в те сферы, где поэты собирают нектар для своих творений, но, едва шарманка начнет прокашливаться перед исполнением очередного шлягера, у ненасытной материной души опадут крылья и она рухнет туда, где блестит смазочное масло коммерции.

Наконец дедушка перестает внимать уговорам и срывает с ларька брезентовую крышу. Но мать вовсе не считает себя изгнанной. Пусть теперь сияние звезд на небе Ивановой ночи благословит ее сидячие труды.

Пока не зажгутся звезды, мы оба, моя сестра и я, можем пособлять при торговых операциях, после чего мы должны вспомнить, что мы — хорошо воспитанные дети. А хорошо воспитанным детям не место среди пьяных велосипедистов, отпускающих сальные шуточки парней и пронзительно взвизгивающих девиц. Бабусенька-полторусенька должна проследить, чтобы мы легли в постель у себя наверху. Еще какое-то время я наблюдаю, как пляшут светлячки за окном в маленьком яблоневом садочке. Светляков тоже взбудоражил праздник. Где-то вдалеке какой-то парень под шарманку поет: …Я сердце в Гейдельберге потерял… Видно, на сегодняшний вечер этот парень остался ни с чем и хочет утешить себя песней, а вдобавок малость прихвастнуть, потому как кто же это из босдомцев бывал в Гейдельберге? Разве когда лежал раненый в госпитале.

Что еще произошло в Иванову ночь, я по кусочкам узнаю в последующие дни. Вы даже и представить себе не можете, как впечатляюще все это рассказывается у нас дома, как натуралистично, как правдиво! И какой богатой мимикой сопровождает бабусенька-полторусенька свои донесения! Вы и не знаете, какой тоскливый вид может быть у моей матери, как она не перестает тосковать и кручиниться, как тоскливо глядит по сторонам, покуда ее не расспросят, покуда не выведают причину ее тоски-кручины и не поволокут дальше уже вместе с ней груз этой тоски. Лишь тогда она сможет вздохнуть: