Эрвин Штритматтер - Лавка

Впрочем, довольно с нас речей и значков. Курасельщик шипит от злости: такая толпа на площади, а курасель простаивает. Чего ради его пригласили со всем заведением в этот вонючий Босдом? Он запускает шарманку, и ее пронзительный вопль врывается в последнюю речь. Валенсия, твои глаза огнем меня жгут и душу мою из тела влекут, — играет шарманка. Подростки, мелюзга со стекольного завода подхватывают текст куплетов, они поют ломкими голосами, по которым сразу видно, что они уже не дети, но еще не взрослые: Валенсия, в твоих губах всегда сигарета «Салем»… Освящение знамени нарушено, жизнь, которой чужда всякая ложная торжественность, заставила курасельщика разъяриться, а стекольщиков запеть ломкими голосами.

Карусель была полнехонька еще до того, как тигром зарычала шарманка. Первые три круга — бесплатные, они отданы детям, которые помогали устанавливать эту пеструю круговерть. Я подносил распорки для купола и пестрые облицовочные пластины, я исконно добровольный участник строительства и предъявляю бумажную полоску в подтверждение этого факта. На полоске жена карусельщика написала чернильным карандашом какую-то закорючку, которая должна представлять собой букву «б» — талон на бесплатную поездку.

Прикажете мне взобраться на деревянную лошадку и трястись на ней, когда я, можно сказать, уже достаточно взрослый, чтобы выезжать на конской ярмарке самых норовистых лошадей? Уронить свою честь, честь опытного наездника, сев на деревянную лошадку? С другой стороны, мне, опытному вознице, не по душе залезать в игрушечную коляску и все ездить, все ездить по кругу, не имея возможности свернуть. Так что же, быть дураком и не воспользоваться бесплатным билетом? Что у тебя есть, то и есть, с тем и надо весть дело, как говорит дедушка. Впрочем, тот же дедушка говорит и так: «Человек сам себе должон помогать. Коли кто хочет быть при барыше, тому и три дня рождения в год не заказаны».

Карусель приводит в движение симпатичный меринок. Он запряжен во внутреннем круге платформы; он шустрый, он еще не устал и трюхает веселой трусцой. Я сажусь в карету позади меринка и чувствую себя теперь как возчик всей карусели, при желании я мог бы сказать «тпрр-ру!» и остановить карусель, при желании я мог бы крикнуть «н-но!» и снова пустить карусель. Моя честь, честь заядлого лошадника, спасена.

Пока я совершаю первый дармовой круг, деревянная птица, создание Шеставичи, в ларьке у моей матери получает свою первую оплеуху от стекольного ученика. Деревянная птица — эта карусель в миниатюре — крутится и крутится, потом застывает, уткнувшись клювом в цифру двенадцать. Главный выигрыш! — горланят мальчишки-ученики, и листья липы, под которой установлен наш киоск, содрогаются.

Я прозевал освящение деревянного дятла, я первый раз наблюдаю в себе тот ярмарочно-цирковой азарт, с которым уже так и не расстанусь до конца своих дней. Я готов разорваться на части, так много событий, которые я хотел бы поглядеть, одновременно происходят на площади: покуда я совершаю круг за кругом вместе с буланым меринком, деревенская капелла вступает в спор с карусельной шарманкой. Шарманка заводит припевку про Августа, у которого совсем не осталось волос, деревенская капелла противопоставляет ей вальс о бледной красотке в зеленой долине. Я не прочь бы узнать, какая сторона победит в споре, если слушать издалека. Карусель удерживает меня в зоне звуков про лысого Августа, но любопытство мое так разгорается, что я добровольно отрекаюсь от еще двух дармовых кругов и пробую отыскать за пределами празднества такую точку, откуда можно будет слышать, как сшибаются обе мелодии. Точку мне обнаружить не удается, но я чувствую, что звучащий во мне приказ на какое-то мгновение отделяет меня от всего происходящего на площади.

Да, я совсем забыл рассказать, где именно селились рыцари-разбойники, когда жили в Босдоме. Ну как вы думаете, где? Разумеется, в господском доме. В помещичьем саду, на том месте, где сейчас стоит господский дом, некогда стоял древний рыцарский замок. Всякому известно, что и по сей день через подвал господского дома можно попасть в подземный лаз, который ведет к Дубраве позади Толстой Липы и там выходит наружу. Через этот, засыпанный нынче, выход выбирались они, рыцари-разбойники, и скакали на Гродский большак и отнимали у проезжих купцов товар, прежде всего перец и вообще пряности.

Не одному из нас в молодые годы выпало счастье наведаться по приглашению одной из вечно меняющихся кухарок госпожи баронессы в господский подвал для любовных утех. Там очередной счастливчик своими глазами видел, что задняя стена подвала выложена из камня. Правда, на свете едва ли сыщется подвал, задняя стенка которого не выложена из камня, но те же счастливчики могли убедиться, что эта выложена из особенно крупных камней, прямо из обломков скалы, чтобы никому не вздумалось лезть в подземный ход за рыцарскими сокровищами, которые там хранятся.