Журнал - «Подвиг» 1968 № 03

Горяча коней, иноходью проезжают горцы. У могилы Маулеви (святого) Джамми — тенистый сад, темно-зеленые чинары среди выжженных желтых скал предгорья. От могилы до городских ворот — шпалерами солдаты. И тысяча глаз, тысяча взглядов скрестились на перевале, откуда идет победитель Абду-Рахим-хан.

Монотонно и гулко заиграли оркестры. На перевале конный отряд. Отряд кавалеристов срывается к нему навстречу. Под жестоким солнцем, в тучах известковой пыли — чиновники, офицеры и судьи. Тот, кто идет из гор, — пощадит ли их? Сохранит ли за ними почет и богатство? Тысячи, тысячи на стенах, на плоских крышах, на холмах.

Почти вскачь проходит авангард — развеваются черные чалмы, бряцает сталь. Джемшиди-наездники, те, которых город привык видеть в цепях, пленниками перед казнью на парапете крепости.

Затем идут пешие крестьяне, вооруженные кремневыми ружьями, кривыми ножами и пистолетами. Потом те, кто десять лет в неприступных горах на севере отбивался от правительственных войск, — старые мятежники (каждый стоит десяти бойцов), вооруженные с головы до ног, обвешанные патронами, на горячих, пляшущих конях. Зеленые и красные значки. Бой барабанов. Выстроенные вдоль дороги войска отдают честь.

Абду-Рахим-хан.

Щеголь, чиновник министерства, экзотический иностранец в Париже и Берлине. Было ли это? Не было. Зеленая чалма (родич пророка), белый с золотым шитьем кавалерийский мундир.

«Народ — дитя, он любит нарядных вождей».

Четырнадцать выстрелов, пушечный салют цитадели, и Абду-Рахим-хан — в городе Новый Феррах.

На балконе губернаторского дворца Абду-Рахим говорит народу. Вокруг тишина, будто он один в пустыне.

— Я, Абду-Рахим-хан, именем народа принимаю власть над провинцией Лар. Именем народа я объявляю нашу страну независимой. Преступники и трижды предатели, министры Гюлистана во главе с Мирзой-Мухамедом продали свой народ чужеземцам. В моих руках доказательства их измены. И до тех пор, пока народ Гюлистана не войдет в нашу страну…

Он смотрит вниз и умолкает. Море тюрбанов, тысячи обращенных к нему лиц, тысячи внимательных, жаждущих глаз. Позади него на балконе седобородые старейшины джемшиди, судьи города, и обветренные, хищные лица его союзников — мятежников северных гор. На секунду Абду-Рахиму кажется, что он стоит над пропастью, над пустотой и в пустоте.

— Крестьяне, ремесленники и все бедняки моей родины! Вы слишком долго страдали под игом…

Он колеблется, но чувствует, что это нужно сказать.

— Я должен облегчить вашу участь. Пусть те, кто был несправедлив, знают, что ни одна ваша слеза не останется безнаказанной. Я отменяю жестокие для бедняков законы. Правда, свобода и просвещение отныне гости моей страны.

Опять короткое мгновение мертвого, пугающего молчания.

— Я изгоняю религиозную и племенную вражду. Шииты и сунниты — мои братья и дети моей родины. Я сам, сын племени джемшиди, первый протягиваю руку моим кровным врагам — курдам. Пусть они придут, и мы мирно, как друзья и братья, обсудим и предадим забвению прошлое. Да будет мир между племенами, населяющими нашу страну!

Снова молчание тысячеголовой толпы на площади, на стенах и на крышах. Слова падают в бездну.

Абду-Рахим-хан повернулся к двери. Монотонно гудят трубы и грохочут барабаны. Балкон постепенно пустеет.

В приемном зале дворца губернатора на минуту задержались старейшины джемшиди, старейшины купцов, духовенство и чиновники. Но Абду-Рахим-хан уходит в маленькую узкую комнату-нишу, устланную коврами. С ним только трое. Старейшина джемшиди, старейшина купцов в тяжелом, расшитом золотом халате и главный судья.

Первый с суровым достоинством говорит судья:

— Законы дал нам пророк вместе с нашей верой. Правоверный никогда не будет братом неверного.

Потом старшина купцов с медоточивой кротостью:

— Ты давно покинул нашу страну, Абду-Рахим-хан. Народ наш неразумный и темный. Его волнуют вести с севера, вести, которые приносят из России отрекшиеся от истины бухарцы и кавказцы. Остерегайся их!

И оба уходят с внушительной важностью. Абду-Рахим-хан смотрит в глаза старейшине.

— Ты ничего не сказал о наших землях. На наших пастбищах пасут скот горожане. Ты не сказал о том, что эти земли наши…

Он молчит несколько мгновений и ждет ответа Абду-Рахим-хана.

— Курды прислали гонцов… Но берегись, Абду-Рахим-хан. Между нами и ними кровь!

Он уходит, медленно опуская за собой ковер-занавес у дверей, и долго смотрит в глаза Абду-Рахим-хана.