Анне Рагде - Раки-отшельники

— Отметиться? Я иду к… Карлу Томсену.

— У него совещание. Он вас ждет?

— Плевать, ждет он или нет, я его найду, где мне отметиться? Покажите! Дайте ручку!

— У нас есть определенные правила безопасности…

— Да, да! Он меня ждет!

— Сейчас уточним у секретарши. Посидите и подождите пока.

Он остался стоять. Секретарша Крюмме его знала, и через двадцать секунд он уже сидел в захламленном кабинете Крюмме, вдыхая запах сигар, пыли и бумаг. На столе громоздилось три больших монитора, повсюду были принтеры, и над всем этим беспорядком возвышался большой гипсовый бюст Брамса. В кабинете был проигрыватель, телевизор и мягкая мебель белой кожи, которую подобрал ему Эрленд. Теперь он обнаружил, что белый цвет был оплошностью, чернила и джинсы сильно попортили его вид, надо бы купить несколько бутылок очистителя для кожи и дать Крюмме с собой на работу.

Он порылся на письменном столе, нашел коробочку с «Ромео и Джульеттой» и закурил. Посреди отчаянного приступа кашля появился Крюмме с потрясающе красивой женщиной, выше Круглой башни, с грудью, которую можно было бы переработать минимум на пять плащей из чистейшего силикона.

— Это ты? Здесь? — удивился Крюмме и улыбнулся. — Тебя кто-то обидел?

— Да, вот эта сигара, — ответил Эрленд и кашлянул в последний решительный раз. — У тебя нет простых сигарет? Мне нужно покурить.

— У меня есть, — сказала женщина, достала пачку «Мальборо» из кармана жакета и протянула ему. — Зайди ко мне потом, Карл, тогда и обсудим.

Они остались вдвоем. Эрленд опустился на кожаный диван.

— Закрой дверь, Крюмме.

— Да что случилось? — спросил Крюмме и толкнул дверь ногой, чуть не потеряв равновесие.

— Я прошу прощения, Крюмме. Я думал только об этом камине, а ты… И я тебя тоже люблю, ты же знаешь. И все равно…

В такси он тщательно обдумал свою речь, но теперь все смешалось. Он бросил незажженную сигарету на стол.

— Мы разве говорили о камине? Когда это? — удивился Крюмме.

— Нет. О ребенке!

— О ребенке? — прошептал Крюмме и сел рядом.

Эрленд крепко схватил его за руку, закрыл глаза и отвернулся, сосредоточенно стал вспоминать разговор с Йоргесом и слова, которые формулировал в такси:

— Я думал, эти мысли о ребенке касаются тебя, думал, что ты недоволен нашей жизнью. Я ошибался. Теперь я понимаю, что это было… э-э… это было признанием в любви. Признание в доверии. Ко мне. Я вел себя как эгоист. Честно сказать, мысль о детях пугает меня до обморока, не знаю, могу ли я им что-нибудь дать. Есть ли у меня что-то, что стоит передавать дальше. Но потом я подумал о дедушке Таллаке, да я так всегда его называл и не могу называть иначе… И вот, я подумал, что он ведь очень много мне дал. Хотя мы жили, окруженные ложью, он дал мне массу любви, зная, что он — мой отец, пусть я этого и не знал. Может быть, частичку этой любви можно использовать разумно. Во всяком случае, я не говорю «да», но я говорю, что мы теперь можем это обсуждать, и я не буду впадать в истерики…

Он открыл глаза и повернулся к Крюмме.

Крюмме плакал, сидел неподвижно на диване, а слезы текли. Он сильно сжал Эрленду руку.

— Ты это серьезно? — прошептал он.

— Мой дорогой, любимый Крюмме, я говорю совершенно серьезно. Мысль о детях мне страшна, но мы можем об этом поговорить, может быть, с Лиззи и Юттой. Быть наедине с ребенком, у которого нет матери, проводить двадцать четыре часа в сутки с ребенком, купленным и оплаченным у суррогатной матери — это меня совсем не устраивает, а вот мнение Ютты и Лиззи я бы с удовольствием послушал. Ты, часом, с ними не говорил? Без моего ведома?..

— О нас я не говорил. Конечно, нет. О таких вещах не говорят с другими, пока сами не…

— Нет, конечно, нет, — согласился Эрленд.

— Они мне только сказали, что хотят детей, а я сказал, что прекрасно их понимаю. Но они могут достать сперму, где угодно.

— Может, пригласим их как-нибудь на обед, — предложил Эрленд.

— Давай! Сегодня вечером?

— Уже сегодня? Да… Да, почему бы и нет.

— Ах, Эрленд, мышонок!

Они крепко обнялись.

— Как бы там ни вышло, — прошептал Крюмме, — все будет хорошо. Теперь, когда я знаю, что ты настроен об этом подумать. И все будет хорошо, на чем бы мы ни сошлись. Главное, что мы теперь на одной стороне.

Эрленд кивнул. Было как-то неуместно сообщать остальные новости об отрубленной ноге, крысах и тайной выпивке в уличном сортире. Хотя, разумеется, рассказать об этом придется. Но сейчас достаточно этого счастья, счастье разгоралось в нем, физически, и с такой силой, что превосходило даже самый ужасный страх перед детьми. Неважно, что из этого выйдет. Всегда оставалась вероятность, что Ютта и Лиззи расценят их как абсолютно непригодных к отцовству. Но попытаться все-таки стоит.