Анне Рагде - Раки-отшельники

— Вот, пожалуйста, еще один двойной, — сказал Йоргес. — Только почему ты не ешь?

— Еда кажется засохшей.

— Прошу прощения. Бутерброд сделали в девять часов.

— Это заметно.

— По-моему, тебе надо поехать к брату. С отрубленными ногами, крысами и алкоголизмом не шутят.

— А что мне там делать? Я до смерти боюсь этих жирных свиней. Это хищники, говорил брат, к тому же я не выношу их запаха. Да и был я там на Рождество, этого предостаточно. Но наверняка Крюмме мне скажет то же самое, что надо ехать, поэтому придется от него это скрыть.

— Крюмме? Твой любимый?

— Да.

— Такие серьезные вещи нельзя скрывать от любимых, Эрленд. Просто нельзя, и все тут.

— Но он же скрывал от меня свои мысли.

Йоргес вопросительно посмотрел на него.

— О том, что он хочет, чтобы у нас были дети, — ответил Эрленд и выдохнул, вот, он выговорился незнакомцу. Он уставился на коньяк. Скоро тот окажется у него в желудке, как чудесно! И это не последняя рюмка, алкоголь — самое лучшее средство достичь забвения и равнодушия. Он прекрасно понимал, почему Туру иногда хотелось выпить, а Маргидо наверняка ужасно все преувеличил, бутылки в туалете могли лежать годами. Ему вдруг захотелось заказать солидную партию алкоголя на Несхов, доставленную в щегольских машинах Государственной Винной Монополии, сгрузить ящики штабелями в свинарнике, чтобы Маргидо было над чем подумать.

— Он считает, нам надо выйти на новый уровень, из-за того, что его сбила машина, и он стал размышлять над своей оставшейся жизнью.

— И давно вы вместе? — спросил Йоргес.

— Двенадцать лет.

— А ты детей не хочешь?

— Нет.

— Ты его любишь?

— Очень-очень сильно.

— И ты верен ему, Эрленд?

— Более верного мужчины на этой планете не найти. И Крюмме такой же.

— И он хочет, чтобы у вас были дети.

— Да. Он так сказал.

— Но Эрленд. Это же потрясающее признание в любви!

— Что? Что ты имеешь в виду? — удивился Эрленд.

— Что говорю. Хотеть завести детей, чтобы вы завели детей — это самое большое из существующих признаний в любви. Абсолютное доверие.

Эрленд почувствовал, что слезы вот-вот польются из глаз. Прижал пальцы к глазам, и Йоргес схватил его за запястье.

— Ну вот, довел незнакомца до слез. Прости, — тихо произнес Йоргес.

— Боже, Боже, Боже. Прости меня. О Боже! Люди смотрят…

— Здесь никого нет, обед уже давно прошел. Расслабься.

— О Боже, о Боже… Не отпускай мою руку! И почему я расплакался? Черт, черт… Не отпускай, я же прошу!

— Бог и черт в одной фразе, это тоже типично для норвежцев?

Эрленд засмеялся, притянул руку к себе, взял салфетку, осторожно, чтобы не растереть подводку, промокнул слезы, высморкался и посмотрел Йоргесу в глаза.

— Спасибо, — сказал Эрленд.

— За то, что довел тебя до слез?

— Да. Ты сказал то, о чем я даже не думал.

— А что говорит Крюмме? И почему ты не хочешь детей, раз вы прожили двенадцать лет вместе?

— Ты столько спрашиваешь, что даже мудрец не сможет ответить. А у меня только среднее норвежское образование.

— Постарайся, — сказал Йоргес. — Сейчас принесу всю бутылку. Точнее, то, что от нее осталось.

Час спустя он приехал на такси в редакцию к Крюмме, в лифте разглядывал лицо в зеркале. Глаза все еще были красными, а он не взял с собой «Визин», впрочем, плевать. Сердце билось, как поршень в паровом двигателе, ему дико захотелось курить, но сигарет не было.

Он кивнул охранникам на входе, не снижая скорости, но они попросили его вернуться.

— Вам надо отметиться! Вы с кем-нибудь договаривались о встрече?

Сюда он никогда не приходил. Почти никогда. Прошлый раз был два года назад, когда группа защитников животных напала на него, пока он декорировал витрину мехового магазина. И его, и манекены, и меха — все полили ярко-красной краской, даже дорогущие жемчужные ожерелья, которые он с таким трудом одолжил у ювелира, не пощадили. И все, совершенно все было покрыто красной краской. Он ворвался в редакцию к Крюмме, чтобы тот потребовал через газету смертельного приговора активистам движения, не больше и не меньше, но Крюмме его успокоил, привел домой и оттер волосы и лицо растворителем. После чего Эрленд неделями еще пах уайт-спиритом.

Он не появлялся в редакции вовсе не потому, что Крюмме его стеснялся или скрывал свои гомосексуальные отношения, а потому, что Крюмме проводил твердую черту между работой и личной жизнью.

Он терпеть не мог думать о работе в свободное время и никогда не общался с коллегами за пределами редакции. Эрленд легко заводил друзей, импульсивно приглашая в гости любого, кто ему понравился, так что Крюмме говорил, что ему не нужно брататься ни с кем на работе. Эрленд уважал такую позицию, интересные люди появлялись отовсюду, и ему не нужно было журналистов из крупнейшей газеты. Йоргеса, например, он уже пригласил на свое сорокалетие, только соврал, что ему исполняется тридцать пять.