Ева Хорнунг - Дог-бой

Ромочка слышал в дядином голосе отголоски страха. Смотри, Щенок! Смотри внимательно. Почти пора!

Ромочка слегка пригнулся. Белая слева. Серый справа. Дубинку он держал обеими руками. Он оскалил зубы, тряхнул головой, отбрасывая с лица спутанную гриву. Зарычал протяжно и воинственно, все громче и громче. Белая и Серый тоже зарычали — грознее, увереннее. Дядя шагнул назад, и Ромочка почуял охвативший того ужас. Пора, Щенок! Он бросился вперед так стремительно, что дядя не успел увернуться. Ромочка что было сил треснул его дубинкой по бедру, вложив в удар всю свою ненависть. Дядя вскрикнул и выронил нож, громко дыша от страха и боли. Потом наклонился вперед и больно схватил Ромочку за волосы. Собаки зарычали и на всякий случай изготовились к прыжку. Какая странная охота! Они ничего не понимали.

Ромочка молниеносно вывернулся, бросил дубинку и вцепился ногтями в дядино лицо, одновременно извернувшись, чтобы укусить его за руку. Но дядя не выпускал его волосы, хотя Ромочка прокусил ему руку до мяса. Вопя от боли, дядя повалил Ромочку на землю, наступил ему коленом на грудь и свободной рукой потянулся к ножу.

И тут Белая, наконец, прыгнула на него — а за ней и Серый. Ромочка услышал над ухом сдавленный дядин крик и хруст — Белая вцепилась ему в горло. Серый вонзил зубы в дядино бедро, и Ромочка освободился. Он поднял дубинку и, расставив ноги, встал над дядей и Белой, хватка у Белой была смертельная. Ромочка занес над головой Дубинку, прицелился и что было сил ударил дядю в висок. Заплывший дядин глаз следил за ним — он дышал ужасом и почти детским любопытством. Ромочка замахивался дубинкой и опускал ее, замахивался и опускал. Он молотил ею до тех пор, пока глаз не остекленел и не утратил всякое выражение.

Потом он начисто вытер дубинку о сухую траву, росшую у обочины в тупике. Узел в животе развязался; стало спокойно и мирно. Щенок умирал совсем не так. Он просто свернулся калачиком и заснул, прикрывая больной живот. Он хрипло дышал, а потом перестал дышать, и все. И остыл. Скоро дядя одеревенеет, станет вонючим и несъедобным. Он не имел права бросать Щенка!

Нет… У Ромочки закружилась голова. Щенок ведь не дядин. Он полуобернулся, собираясь вернуться в тупик; потом опустил голову. Морда у Белой была красная. Он сел на колени и вылизал ее дочиста. На вкус дядина кровь ничем не отличалась от его крови. И крови Щенка. Ромочка развернулся и зашагал прочь. Белая немножко постояла на месте, а потом побежала за ним. Сзади их догонял Серый.

Они совсем не поняли этой охоты.

Дмитрий ждал десять дней. Потом он написал заявление в милицию. «Собачьего мальчика» нужно поймать! Наталье он ничего не сказал; да он и не думал о Наталье, когда позвонил в милицию. Он сидел за столом. Рядом остывала третья чашка кофе. Откуда-то снизу поднялась тошнота — она не давала ему покоя с тех пор, как умер Марко. У него стиснуло горло. Он сглотнул слюну и, не задумываясь, снял трубку и набрал номер.

К его изумлению, Наталья, узнав обо всем, вспыхнула и злобно оскалилась на него. Дмитрий совсем забыл, что и Наталья имеет право голоса. Надо было сначала посоветоваться с ней.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворил?! — кричала она.

— Конечно, понимаю! Я очень долго думал! А что еще остается делать? Он не может жить так дальше — в стае бродячих собак!

Как мог он объяснить Наталье, что поступил по наитию, не задумываясь? Да, он развернулся на сто восемьдесят градусов; нарушил собственные неписаные правила. Несколько месяцев они считали Ромочку обыкновенным уличным ребенком, и такое положение вещей их вполне устраивало. Теперь придется открыто объявить, что Ромочка особенный.

Наталья от злости даже побелела. Ее громкий, чистый голос дрожал от гнева.

— Дмитрий! Как ты посмел? Ты, такой робкий, бесхарактерный, благодетель человечества… Я знаю этого мальчика, а ты нет! Что он теперь о нас подумает? Каким будет его будущее? Как я смогу теперь ему помочь?!

— Помочь — ему?! — Дмитрий чуть не задохнулся от гнева. — Наталья, да ты когда-нибудь хоть что-нибудь делала не ради себя самой? Все только из принципа, потому что ты не любишь видеть плохое, неприятное! Ты думаешь, тебе нечему учиться ни у меня, ни у Ромочки, ни у кого… Ты никогда не признаешься… а сама… даже дома полдня проводишь в своей комнате, а меня туда не пускаешь! Никогда ни в чем не уступаешь. Наверное, тебе и в голову не приходит, что другие люди — не такие, как ты. Они не так видят, слышат, чувствуют… — Дмитрий провел ладонью по редеющим волосам. — Ты ведь уверена, что твое всезнайство мне помогает, а оно мне только мешает! Ты — наивная, глупая девчонка… Ты… ты… ты дура!