Ева Хорнунг - Дог-бой

Дядя!

Человек быстро повернул к ним худое лицо. Ошибки быть не могло. Ромочка подавил рвущийся из горла крик и застыл в охотничьей стойке. Собаки смотрели на него с удивлением.

Дядя сильно изменился. Куда-то пропали почти приличный костюм и пальто. Даже в сумерках Ромочка заметил, как он исхудал. Дядя постарел. Он стал бездомным. Постарался обойти мальчика и двух собак подальше, качаясь, что-то напевая себе под нос и ругаясь, и направился по тропинке, ведущей от свалки к метро. У Ромочки закружилась голова. Он вдруг вспомнил песню, которую напевал дядя.

— «Виновата ли я… Виновата ли я…» Мать твою! Мать твою!

Ромочке показалось, что он сейчас потеряет сознание. Эту песню давным-давно пела мама… У него сжалось сердце. Он двинулся следом за дядей. Обе собаки последовали за ним. Последний раз они охотились на пьяных очень давно — когда были совсем молодыми и глупыми. Но так решил Ромочка, а его решения не обсуждались.

Ромочка подошел поближе к дяде — очень хотелось послушать песню. В конце первого куплета его голос сорвался. Он повторял одно и то же, а дальше как будто забыл. Зато Ромочка вдруг вспомнил все до последнего слова. А дядя впереди ругался и качался. Ярость мешалась в Ромочке с острой тоской. Он ступал осторожно, как подобает охотнику, но охотился он вовсе не на старика, а на песню. Шел вперед по словам, как по крошкам, как по камешкам — по следу. И вспоминал.

— «Виновата ли я, что люблю?» Мать твою, мать твою, мать твою!

Мамин голос звучал в его сердце, пока все его тело не запело от боли и тоски. Он почувствовал, как к горлу подкатывает огромный ком, и понял, что ком сделан не из дерева, а из слез, которые полнятся в нем, как клубок летних личинок.

Дядя сначала не догадывался, что за ним следят. Пошатываясь, он свернул в полутемную аллею. На углу обернулся и увидел Ромочку и двух собак у его ног. Ромочка уставился на дядю, разинув рот. Дядя остановился, нахмурился, что-то вспоминая. Снова замычал песню, не сводя взгляда с мальчика.

Вдруг глаза его сверкнули, как у всех пьяных, когда на них сходит просветление. Дядя перестал петь. Он три раза ткнул в Ромочку, а потом жестом, знакомым, как песня, безвольно уронил руку вдоль тела.

— Ах ты, гаденыш. А ведь я тебя знаю!

Ромочка затаил дыхание и молящим жестом вскинул руки вверх. Перед глазами мелькнуло видение: мама в фартуке варит им всем троим овсяную кашу, а дядя радостно смеется.

— Да-а… я тебя знаю. Ты — собачий приемыш! Ты только что сидел там, наверху… Сидел и куда-то пялился, как дебил. Ты зачем за мной идешь?

Ромочка не двинулся с места. Песня до сих пор пронзала его насквозь. Она так потрясла его, что, узнай его дядя на самом деле, выкажи он хоть мимолетную нежность к нему, Ромочка бы непременно разрыдался. Белая и Серый, изумленные такой странной охотой, застыли с ним рядом, и Ромочка почувствовал, как под взглядом дяди он занимает ту же защитную собачью стойку. На миг между одичавшим ребенком и опустившимся стариком как будто что-то мелькнуло, но дядя поспешно отвел глаза в сторону.

— Пошел вон, вонючка, и свору свою забирай! — Дядя отвернулся и, шатаясь, зашагал прочь.

Песня, нежная и жестокая, как снег, растаяла в Ромочкином сердце. Он и собаки продолжали идти за дядей — сами не зная зачем. Дядя догадывался, что они не отстают. Ромочка чуял его страх.

В желудке снова все завязалось узлом. Его снова охватила ярость.

Дядя ускорил шаг, то и дело озираясь через плечо. Ромочке показалось, что дядя даже шататься перестал. Он направлялся на людные улицы, где светло и много людей — как одинокий камешек, который стремится к другим. Вот дядя подошел к чужому дому и стал тыкаться в двери подъездов — вдруг какая-то окажется открыта? Ромочка почувствовал, как к нему возвращаются силы. Посмотри на этот глупый камешек, Щенок! Запомни его хорошенько, выследи его, приготовься… Нет, не шуми, пока не надо… Внимание…

Он чувствовал, как дрогнули в нерешительности идущие рядом с ним собаки. Они не знали правил новой игры. Дядя завернул за дом. Ромочка крепче сжал дубинку. Ромочка и собаки повернули за угол и очутились в заваленном мусором тупике между двумя домами. Дядя, чуть согнув колени и сгорбившись, стоял к ним лицом, в руке у него сверкнул нож. Белая тихо зарычала, неуверенно предупреждая об опасности.

Дядя заговорил негромко и уверенно:

— Слушай, малыш, хорошенького понемножку. Ступай домой! У меня ничего нет. Если подойдешь ближе, я тебя порежу, понял?