Джон Фаулз - Куколка

Все древние устоявшиеся профессии покоятся на негласных предвзятостях, столь же незыблемых, как писаные уставы, а потому Аскью пребывает в тенетах, словно узник долговой тюрьмы. Джонсу на роду написано оставаться ниже черты, сей «приговор» неизменен и обжалованью не подлежит. Его переезд из валлийской глуши (где ему надлежало пребывать до кончины) в столицу — уже несказанное преступление, а по «Закону о бедных» {128} еще и злонамеренное. В те времена словечко «сброд», mob — укороченный вариант латинского mobile vulgus, бродячая толпа — было еще молодым, оно поселилось в языке менее полувека назад. Свобода перемещения означала перемены, кои суть зло.

Враль Джонс, живущий тем, что бог послал, да тем, на что хватило сметки, пресмыкается перед реальной властью в лице Аскью. Гордость ему неведома, сие непозволительная роскошь. И все же во многом Джонс — будущее (не только потому, что через какое-то время миллионы джонсов хлынут из деревень в города), а Аскью — прошлое; однако оба, как и мы, нынешние, суть равнозначные узники долговой тюрьмы Истории, откуда ни тому ни другому вовек не сбежать.

того же дня и года

В: Ты под присягой, Джонс.

О: Да, сэр.

В: Валяй про девку.

О: Значит, уже известной дорогой кинулся я обратно, но вскоре по склону съехал вниз, ибо шибко опасался, что меня заметят…

В: Шибкие опасенья можешь не поминать, сие твое хроническое состоянье. Луиза уже скрылась?

О: Да, но я нагнал ее там, где обрывистая тропа сбегала к ручью, тонувшему в сумерках. Бедолага замешкалась, не решаясь босиком ступать по острым камушкам. Я старался не шуметь, однако ж она услыхала мои шаги и обернулась, но даже не вздрогнула, а только прикрыла заплаканные глаза, словно ожидала погони. Видок ее был еще тот, доложу я вам: в лице ни кровинки, вся жеваная, как подушка або отнерестившаяся селедка. Видать, решила, что догнала ее смертушка и некуда ей, бедняжке, деться. Ну, я остановился в паре шагов и говорю: «Да то я, голуба, чего так всполошилась-то?» Она открывает глаза, смотрит на меня, потом опять приспускает веки — и хлоп в обморок!

В: То бишь она приготовилась к чему-то ужасному, но увидала тебя и нервы сдали?

О: Именно так, сэр. Ну, кое-как, без всякой нюхательной соли, привел ее в чувство: веки затрепетали, она тихонько застонала, как от боли. Я ее окликнул и потормошил. И тут она, будто в забытьи, произносит: «Куколка… куколка…»

В: Что за куколка?

О: Ну прям мои слова, сэр! И я говорю: какая, грю, куколка, об чем ты? Должно, от моего голоса она совсем прочухалась и таращится на меня: «Откуда ты взялся, Фартинг?» То дело десятое, говорю, однако нынче уж такого навидался! «Какого такого?» — спрашивает. А я говорю, мол, был, грю, наверху и все видел. Она молчит. Тогда я спрашиваю: «Что стряслось с мистером Бартоломью?» Сгинули, отвечает. «Как так — сгинули? — говорю. — Я весь день с пещеры глаз не спускал — кроме тебя и Дика, никто не выходил». Она опять: «Сгинули». Я не верю: «Да быть того не может!» Она в третий раз: «Сгинули». Я поддерживал ее за плечи, но тут вдруг она как шарахнется от меня и говорит: «Фартинг, мы в опасности. Надо поскорее убираться». «В чем опасность?» — «Колдовство». — «Какое еще колдовство?» — «Рассказать не могу, но ежели до темноты не скроемся, попадем под чары». Тут она вскакивает, сэр, и бегом вперед, точно уж совсем пробудилась и теперь помышляет лишь об спасенье. Однако перед кручей вновь затопталась и говорит: «Помоги, Фартинг. Будь добр, снеси меня вниз». Так я и сделал, сэр: на закорках отнес ее к ручью, где по травке она уж сама пошла. Можете меня разбранить, сэр, что я ее послушал, но куда денешься? Ночь наступает, вокруг ни души, места дикие. Того и гляди, откуда-нибудь выскочит полоумный Дик.

В: Что за куколку она поминала?

О: До того еще дойду, сэр, все разъяснится.

В: Лошади и поклажа были на месте?

О: Да, сэр. Забыл сказать, что вьючную-то лошадь они разгрузили. Девица нашла свой узел и велела мне отвернуться; потом обрядилась во всегдашнее платье, башмаки с пряжками и накидку. Я приставал с вопросами, но она молчала, пока не оделась. Затем подхватила узелок и спрашивает: «Где твоя лошадь?» В рощице, отвечаю, привязана, ежели, грю, колдуны не свистнули. Она мне: «Поехали». Но тут уж, сэр, я уперся: схватил ее за руку и говорю, мол, с места, грю, не двинусь, доколе не узнаю про его сиятельство да почему Дик рванул как ошпаренный.