Владимир Кунин - Ночь с ангелом

Срочно были перетасованы заезды…

На некоторых лошадях заменены наездники…

Специально поменяли очередность выхода лошадей на беговую дорожку…

Были предприняты все меры предосторожности и безопасности, вплоть до того, что заведомо слабым лошадям вкалывали сильнодействующий допинг, а могучим фаворитам каждого заезда – транквилизаторы, способные усыпить жеребца на бегу!

Все это делалось для того, чтобы всех и вся сбить с толку, не дать этим невероятным русским выиграть еще хоть один заезд! Чтобы потом не пойти по миру, ведя на поводу оставшуюся от распродажи ипподромного имущества парочку жалких одров…

Так вот, в пятом заезде старик Вилли, которого на следующей неделе уже должны были списать за полную старческую и профессиональную непригодность, нафаршированный пятью шприцами с мощными олимпийскими допингами, оставил «за флагом» всю свою лошадиную братию, состоявшую из одних чемпионов Европы и рекордсменов мира, и подарил ленинградцу Алексею Самошникову и его другу Григорию «с-под Одессы» еще полмиллиона западногермайских, очень твердых в то время, замечательных бундесмарок!!!

Бездыханную «легенду русских и немецких ипподромов» Арутюныча с жутковатым воем сирены увезла «скорая помощь», примчавшаяся из специализированной психиатрической клиники.

В шестом забеге Адонис и в седьмом – Чарли-Браун удвоили выигрышную сумму от предыдущих пяти заездов, и Лешка с Гришей стали обладателями девятисот шестидесяти четырех тысяч трехсот восьмидесяти двух марок. Почти – миллиона…

Больше геррам Самошникову и Гаврилиди уже не приходилось бегать в кассы – делать ставки, а потом мчаться – получать выигрыши.

Из Главного управления полиции была вызвана бригада опытных детективов – их в приказном порядке сдернули с субботнего отдыха, – по распоряжению главы всей полиции города они обязаны были четко выполнять ставки герров Самошникова и Гаврилиди, получать причитающиеся им суммы и запирать в специально привезенный ими какой-то особый полицейский сейф. Естественно, за отдельную плату!

Два детектива этой группы в совершенстве владели русским языком, а еще один, на всякий случай, – не пригодившимся ивритом…

После Чарли-Брауна, победившего в седьмом заезде, дирекция ипподрома решила прекратить бега. О чем и объявила по громкой трансляции на весь ипподром.

Что тут началось – словами не описать!

Решением обербургомайстера города по тревоге было поднято специализированное подразделение, натасканное на разгоны уличных нацистских демонстраций и других массовых беспорядков городского типа.

Чтобы не провоцировать жителей своего города на волнения и гражданское неповиновение, мудрый и осторожный бургомаистер запретил руководителям ипподрома прерывать бега, обещая им в дальнейшем поддержку Ратхауза. По-нашему – Горсовета.

В восьмом заезде красотка Пикулина, придя первой к финишу, вынула из отощавших касс ипподрома еще триста тысяч марок и презентовала их нашим героям – поразительно спокойному Лешке и почти сбрендившему Грише.

Ипподром рыдал! Молился и рыдал, рыдал и молился!…

В девятом и десятом заездах, как я и ожидал, победили соответственно Лешкины Тимбер и Томми. Чем укрепили финансовое положение герров Самошникова и Гаврилиди еще на четыреста тридцать тысяч западногерманских марок…

Тут Гриша очнулся, пришел в себя и стал в привычную позу менеджера артиста Самошникова: с полицией он подписал все договора на охрану и сопровождение, вызвал специальную бронированную инкассаторскую машину для денег и представительский, длиною с трамвайный вагон, белый лимузин «мерседес» – для себя и Лешки.

– Инкассаторский броневик я нанял только на сегодня, – небрежно сказал Гриша. – Доехать до банка. Мало ли шо?… Ни за кого же поручиться нельзя. А лимузин этот… Не, ты только посмотри! Тут же по три двери с каждой стороны! Это таки – «мерседес»! Так он у нас на неделю. Мы на нем завтра в Бонн поедем, повезем эти поганые десять косых той посольской курве!… Не возражаешь?

Сознания того, что отныне он обладает гигантской, неслыханной суммой денег, у Лешки не было.

Отчетливо он понимал лишь одно – теперь у него есть те десять тысяч марок, которые он должен заплатить за возвращение домой.

– А попроще нельзя было? – тоскливо спросил измученный Лешка.

Ответить Гриша не успел…

В сопровождении прессы и телевидения на ипподром въехал сам обербургомайстер. Он лично поздравил русских героев с неслыханной удачей и произнес небольшую речь о неразрывных связях русского и немецкого народов. Начал он с того, что Кандинский и Тютчев жили и творили в Мюнхене, Тургенев в Баден-Бадене, русская эмиграция времен революции семнадцатого года осела в Берлине, а закончил свою речь трогательным сообщением, что его папа в сорок втором был похоронен под Смоленском на краю деревни Липки.