Артур Япин - Сон льва

В этих размышлениях действуют свои собственные правила. Они герметично закрыты во времени. Так же, как и я сам. Эти образы существуют вне реальности. В них все и ничего. Одно не может существовать без другого, ибо только когда есть ничто, можно вообразить все. Из этой пустоты появляются фигуры, сразу сотнями. Некоторые более плотные, другие — растворяются. Это не имеет значения. Несколько оказываются достаточно сильными и остаются. И ты начинаешь с ними играть, как ребенок с пузырьками оливкового масла в бульоне. Чем больше ты мешаешь, тем большую самостоятельность обретают пузырьки, упорно вылезая на поверхность.

Эта фаза — моя самая любимая. Стадия изобилия, безотчетности и безграничной свободы. Что ни придумаешь, что ни выхватишь из всего, что внезапно открылось, все пока не имеет последствий. Все еще может быть по — другому. Тебя ничто не останавливает, ведь даже самое необычное еще ни к чему не обязывает.

Персонажи пока еще свободны. Их можно заставить делать все, что твоей душе угодно, а также быть чем угодно; ибо хотя ты их знаешь, ты их еще не схватил. Ты вспугиваешь их в своем воображении, как бывает, когда ловишь сачком бабочек. Тебе бы хотелось их поймать, но уж очень нравятся их цвета, когда они пугаются и улетают. Поэтому ты все дальше и дальше оттягиваешь момент их поимки. До тех пор пока не чувствуешь, что они могут вообще исчезнуть, если срочно не принять меры. Надо либо сделать историю своей, либо навсегда от нее отказаться. Поэтому ты их ловишь. Одного за другим.

В кулак. Отделяешь одного от другого и очерчиваешь им границы.

Их крылья хлопают по твоим ладоням.

И вот эта фаза закончилась.

Теперь нужно произвести отбор, хотя бы потому, что этого требует производитель, да и люди ждут-не дождутся на рабочих местах, когда же я начну воплощать свои сны. Это — момент, когда я уже не могу оставаться вне материи, а должен вступить в свой собственный материал. Я все переворачиваю. Рублю. Обозначаю границы. Подправляю. Снова помечаю границы. И опять режу, но еще более решительно. До тех пор, пока история — любая история — не становится моей. Самое дорогое должно погибнуть. И так каждый раз. Пока оно не начинает рассказывать мою историю, ведь все, что я ни снимаю, — лишь рассказывает мне, каждый раз по-новому.

— Забудь.

Одним словом я разделил Галу и Максима. Мгновение, когда я его произнес, было подобно громкому стуку «хлопушки» перед первой картиной первого кинокадра в первый съемочный день. С этим словом сценарная фаза их истории необратимо перешла в реализационную.

Воздух фантазии ворвался в действительность. Два отдельных мира — придуманной истории и ее экранизации — перемешиваются. В это одно-единственное касание я взял на себя ответственность за своих персонажей. И вошел в свою собственную историю. Сон растворился в реальности.

Раз уж мы добрались до этого места в нашей истории, расскажу о своем самом раннем воспоминании. Оно одновременно и важное, и своеобразное. Оно простое и при этом его трудно понять. Оно совершенно незначительное и все же кажется мне ответом на многие существенные вопросы. Я понимаю, что это, но не смог бы объяснить. Оно невероятно, и все же я пережил его сам.

Речь вот о чем: в первые несколько лет своей жизни я очень часто, как мне казалось, каждый день, видел перед сном бомбардировку цветом. Из взрывов всплывало бесцветное ядро, прозрачное и изменчивое, как воздушный пузырек в воде.

Пузырек находился на большом расстоянии, подобно Луне в небе, но, протянув к нему руку, я мог схватить это странное небесное тело большим и указательным пальцами. Оно ничего не весило, и все же я его ощущал. Когда его держал, я чувствовал сопротивление, подобное тому, что я испытал позже, пытаясь соединить два магнита друг с другом одинаковыми полюсами. Это и получалось, и не получалось. Существовало невидимое напряжение, и сильное, и приятно-мягкое. Это чувственное ощущение, несомненно, что-то добавляло к счастью, которое я испытывал в эти моменты, но настоящее наслаждение состояло в неожиданном и мимолетном понимании — в знании, в абсолютной уверенности, что пока я «держу» в своих пальцах этот удаленный объект, я обхватываю все и ничего.

Это каждодневное видение становилось все менее частым по мере того, как я учился говорить и рационально мыслить, и, возможно, я совсем бы забыл о нем, если бы лет в двадцать пять это ощущение не вернулось ко мне еще дважды, чтобы затем навсегда исчезнуть.