Марк Далет - Орбинавты

— Дон Антонио, разрешите представить вам нашего нового друга из Кордовы. Это сеньор Алонсо Гардель, знаток тканей и изящной словесности, — произнес Рохас. — А это дон Антонио де Небриха, профессор грамматики и риторики Саламанкского университета, выдающийся переводчик и исследователь языков.

Алонсо, пытаясь справиться с наплывом чувств, обменялся с Небрихой поклоном.

— Дорогой мой Фернандо, я никак не могу взять в толк, как вы успели вчера рассказать обо мне сеньоре Онеста… простите, сеньорите Консуэло.

— А я и не успел. Я сделал это только сегодня и узнал, что вы уже приглашены, — пояснил Рохас и, видя недоумевающее лицо Алонсо, добавил со смешком: — Поверьте, Алонсо, я был удивлен не меньше вашего. Оказывается, нашей прекрасной хозяйке рассказала о вас Суад, ее служанка. Помните, что вы мне говорили в типографии об Овидии и методах предохранения от беременности? Так вот, ваши разъяснения слышала Суад, которая передала эти важные сведения своей хозяйке..

— Но как же вы узнали мое имя, сеньорита Консуэло?

— Просто Консуэло, — поправила его хозяйка, усаживаясь в кресло. — Суад очень хорошо знает, что именно может меня заинтересовать. Поэтому еще до ухода из типографии она спросила мастера-печатника, не знает ли он ваше имя. Оказалось, знает. Кстати, не могли бы вы в точности процитировать слова Овидия относительно предохранительного чехла?

Алонсо начал рассказывать, но Консуэло перебила его:

— Нет, пожалуйста, не переводите. Скажите на латыни.

К его восхищенному изумлению, она подошла к книжному шкафу и записала его слова на листе бумаги.

Алонсо было бы любопытно узнать, какое отношение имеет к литературному кружку студент-юрист, но ему было неловко спрашивать об этом, и он решил, что все в скором времени разъяснится само собой.

В комнату вошел пожилой слуга и поставил на стоящий между креслами низкий столик кувшин с вином и вазочки с сушеными фруктами, орехами и миндалем. Алонсо, окидывая оценивающим взглядом отороченную серебряной бахромой скатерть из камчатного полотна, мысленно поблагодарил дядю и кузенов за то, что они научили его разбираться в тканях. Еще большее внимание привлекал крупный шкаф, на полках которого лежали книги и манускрипты. Это был дом, где ценили искусство и литературу. Однако нигде не было видно его хозяина.

— Друзья! — объявила Консуэло, хлопнув в ладоши. — Сегодня с нами не будет ни герцога Альба де Тормеса, ни дона Гутьерре, ни нашего французского друга Рене. Дон Фадрике сообщил, что хворает. Дон Гутьерре, как вам всем хорошо известно, находится сейчас при ее высочестве в Санта-Фе (при этих словах Алонсо вздрогнул), а наш всеобщий любимец и острослов, мсье Рене де Пуатье, будучи прилежным студентом, готовится к диспуту на факультете. Конечно, он бы запросто побил любого противника, проходи диспут на его родном языке, но, к большому сожалению Рене, диспут придется вести на латыни…

Рохас налил всем вина и подал хозяйке ее кубок. Консуэло поднесла его к губам, отчего обнажилась до локтя точеная, правильной формы рука. Алонсо отметил, что в ее походке и жестах присутствуют женственность, грация и еще что-то, трудноопределимое. Какая-то необычная точность, будто любое, даже самое незначительное движение — шеи, головы, пальцев, колен — тщательно рассчитано и многократно отрепетировано.

— Стало быть, — продолжала хозяйка особняка, — сегодня нам не исполнить того трогательного вильянсико, который мы пели месяц назад. Ведь для него требуется четыре голоса. Хотя, если дон Антонио, вопреки своему обычаю, присоединится к пению, а наш новый друг Алонсо сможет быстро разучить одну из партий, у нас еще есть шанс.

К облегчению Алонсо, не блещущего музыкальными способностями, профессор риторики вежливо, но решительно отклонил это предложение. По просьбе присутствующих Консуэло взяла со стоящего рядом с креслом пуфа темно-коричневую лютню с изогнутым грифом и извлекла из нее несколько аккордов.

Постепенно игра становилась более изощренной, аккорды теперь чередовались с арпеджио и быстрыми переборами. Было приятно смотреть на движения тонких уверенных пальцев. Сделав небольшую паузу, женщина резко ударила по струнам и неожиданно запела. Ритмический рисунок музыки стал проще и в то же время приобрел зажигательность.

Песня была о любви юноши к девушке. Консуэло пела на простом, уличном кастильском, который на сей раз изумил Алонсо своей неожиданной поэтической образностью. Особенно ему понравилось непривычное слово, ласкательное от «неба» — «небушко», сьелито, — как герой песни называл свою возлюбленную. Флорентийский поэт сказал бы: «солнце», «солнышко».