Джоан Барк - Хризантема

Достав из рукава теплого шерстяного кимоно бумажную лошадку, исписанную иероглифами, Кэнсё размахнулся и кинул ее с обрыва в пустоту. Кружась в воздушном потоке, белое пятнышко заскользило вниз, все уменьшаясь и уменьшаясь, пока не превратилось в еле заметную точку, которую слизнул пенистый язык волны. Довольный принесенной жертвой, дзэнский монах уселся на краю обрыва в позе медитации, закрыв глаза на красоты окружающего мира и впитывая открытой душой его внутреннюю сущность, очищая сознание от всех мыслей, кроме трепетавшего где-то в самой глубине радостного предвкушения рассвета — самого первого в новом году.

Без четверти двенадцать Тэйсин спустился с кухонного крыльца и не спеша пересек двор, держа над головой зонтик из промасленной бумаги и оставляя резиновыми сапогами цепочку следов на свежевыпавшем снегу. Ночь в Ниигате выдалась холодная, от морозного воздуха приятно пощипывало в груди. Ветра, к счастью, не было.

Остановившись у подножия деревянной звонницы, монах отряхнул зонтик и прислонил к столбу, потом стал, кряхтя, подниматься по узкой приставной лесенке. Колокол, висевший на самом верху под черепичной крышей, сиял темным бронзовым блеском, ярко выделяясь на белесом морозном фоне. Тэйсин постоял немного, осмотрелся. В ночной тьме не слышалось ни звука. Он прищурился, пытаясь разглядеть очертания храма, но дрожащая снежная завеса скрывала все вокруг.

Монах шагнул к колоколу, доски под ногами жалобно заскрипели. Сбоку на грубой деревянной полке стояла коробка, наполненная мелкими речными камушками. Камушков было ровно сто восемь. Тэйсин полез в складки зимнего кимоно, вытащил старомодные карманные часы, доставшиеся ему в наследство от Учителя, и бережно положил на полку рядом с коробкой. Всего лишь две минуты оставалось жить старому году — году, который отнял у него любимого Учителя и так круто изменил всю его жизнь. Тэйсин сложил руки и наклонил голову в молитве, готовясь к выполнению священной обязанности.

По всей Японии в этот торжественный момент буддистские священники вставали вот так же у храмовых колоколов, чтобы пробить в них ровно сто восемь ударов. В прошлый раз Тэйсин поднимался на звонницу вместе с Конэном. Холод тогда стоял лютый, почти сибирский, и, перед тем как идти звонить, монахам пришлось подкрепиться несколькими чашечками горячего сакэ. Раскачивая по очереди тяжелый деревянный брус, они смеялись и шутили. Однако позже, уплетая праздничную лапшу, которая должна была принести счастье в новом году, Тэйсин почувствовал на себе строгий взгляд настоятеля.

— Сколько ударов должен сделать колокол на Новый год? — спросил Учитель, прищурившись.

Толстяк робко поднял глаза, отставив чашку с лапшой.

— Сто восемь раз, Учитель.

— А сколько раз вы ударили сегодня?

Бритые головы монахов дружно налились краской. Отвечать пришлось снова старшему.

— Э-э… думаю, что сто восемь… Мы считали по камушкам, чтобы не сбиться.

— А я, — хмыкнул настоятель, — отмечал карандашом на бумаге. Вот и думаю: неужели на свете не сто восемь тяжких грехов, а всего лишь девяносто девять?

Начисто позабыв о лапше, монахи согнулись в покаянном поклоне, упершись лбами в пол.

В этом году Тэйсин, стремясь искупить вину, настоял на том, чтобы выполнить почетную задачу самостоятельно. Еще утром он аккуратно пересчитал камушки в коробке, и их оказалось всего восемьдесят девять. Остальные девятнадцать лежали на полу, занесенные снегом, но монах не успокоился, пока не нашел все до единого.

«Никогда не забывай о мелочах, — повторил он слова Учителя, укладывая камушки в коробку онемевшими от мороза руками. — Не упускай ничего из виду, и ты станешь превосходным священником. Будь веселым и общительным, но не в ущерб своим обязанностям».

Оправдать ожидания Учителя стало у Тэйсина навязчивой идеей. Что бы он ни делал, над ним будто стоял незримый надсмотрщик с палкой в руках. Стараясь укрепить свою стойкость и дисциплинированность, он даже отказался от удовольствия проглотить что-нибудь сладкое между едой.

Теперь он с великим тщанием достал по одному все камушки из коробки и разложил рядами на полке. Длинная стрелка на часах вздрогнула и перескочила еще на одно деление, приближаясь к римской цифре XII. Тэйсин снова сложил руки в молитвенной позе и низко поклонился колоколу. Потом с усилием оттянул тяжелый брус на себя и толкнул в направлении темной бронзовой поверхности. Густой металлический бас, прорезав морозную завесу ночи, разнесся во все стороны, ничуть, впрочем, не потревожив валивший стеной снег. Монах взял с полки камушек и вернул в пустую коробку, потом снова взялся за брус. Второй удар, еще один всплеск бронзового гула, второй камушек… Тэйсин представлял, как Учитель смотрит на него с улыбкой. «Хорошо!» — шепнул знакомый голос. Сердце верного ученика забилось, лицо вспыхнуло от радости.