Джонатан Кэрролл - Страна смеха

– Да, я в курсе, но расскажите еще о Сьюзи.

– О, она была очаровашка – милая и смышленая. Мы все здесь ее любили, но она не слушала никаких уговоров. Собрала чемоданчик, села на автобус в Нью-Йорк и уехала. Бедняжка! Пробыла в Нью-Йорке всего два дня и умерла.

– Но Маршалл был тогда жив. Почему он не остановил ее? Он бы мог, если бы захотел.

– Не спешите, Том, подумайте. Да, Маршалл был жив и легко мог остановить ее.

– Но не остановил!

– Не остановил. Подумайте, Том. Почему он не остановил ее?

– Единственное, что приходит в голову: дабы показать, что слова у него не расходятся с делом. Бессердечно использовал ее как устрашающий пример.

– Верно. Прямо в точку. Но я бы не стала говорить “бессердечно”.

– Конечно, бессердечно! Выдумать бедную девочку, которая с самого начала не хотела знать свою судьбу, а потом написать, что она покинула Гален и через неделю умерла? И это не бессердечно?

– Зато с тех пор никто никогда не пытался уехать, Том. А она была счастлива – она же думала, что вырвалась. И ведь она вырвалась.

– Но это он так написал! У нее не было выбора!

– Том, она умерла, делая, что хотела.

Фил Мун и Ларри Стоун вместе работали на почте. Они подружились задолго до того, как женились на сестрах Чандлер, но женитьба еще больше их сблизила.

Их страстью был кегельбан. Оба владели дорогими, сделанными на заказ брунсвикскими шарами и фирменными спортивными сумками и всего чуть-чуть не дотягивали до уровня профессионалов. А так играли по вечерам каждую среду и пятницу в клубе “Скаппис-Хармони-Лейнс” во Фредерике, соседнем городишке. Они по очереди возили друг друга на машине и делили расходы на бензин. Иногда к ним присоединялись и жены – но те, зная, как мужья ценят свои мальчишники, кутили в среду и пятницу по-своему: ходили в кино или кафе, а потом отправлялись за покупками в центральный Фредерикский универмаг.

Добраться до цели можно было двумя способами – или выехать на федеральную автостраду и свернуть на ближайшем съезде, или воспользоваться шоссе Гара-Милл, идущим плюс-минус параллельно автостраде до фредерикской кольцевой дороги с ее многочисленными съездами. Чаще они пользовались Гара-Миллом, потому что однажды засекли время, и оказалось, что так от дверей до дверей на четыре минуты меньше, хотя, конечно, на автостраде есть миля-другая, где можно как следует втопить педаль в пол.

Я знал все это, потому что однажды ездил с ними в кегельбан, и по пути они вчетвером подробно обсуждали свое времяпрепровождение по средам и пятницам.

В вечер аварии они ехали по автостраде. Ларри на своем сиреневом “форде” модели 442 свернул на съезд, не снижая скорости, и попал на обледеневший участок. Машину мотало от края до края, а у подножия холма они снесли указатель остановки и вылетели на встречную полосу, где грузовик компании “Стикс, Баэр и Фуллер” врезался им в борт и отпихал в таком положении футов на двести.

Ларри переломало все ребра с одного бока, и он чудом остался жив. Его жена, сидевшая прямо позади него, сломала обе ноги и правую руку. Фил получил тяжелое сотрясение мозга, а его жена сломала ключицу.

В дневниках ничего подобного не упоминалось.

Я узнал об этом от Анны, которая позвонила из окружной больницы и выложила все без обиняков. Ее голос звучал сухо и пугающе, и я не понимал почему, пока она не напомнила:

– Не знаю, что все это означает, Томас. – Вдали слышалась какая-то суматоха, гомон, кого-то вызывали по громкоговорящей связи.

– Что “все это”?

– Это первое непредвиденное происшествие с тех пор, как ты начал писать биографию. Я не понимаю, что происходит.

– Слушай, Анна, все это не означает ничего. Просто рано еще говорить “гоп”. Ну как все может наладиться, пока книга не написана? – И я обратил внимание, как убежденно звучат мои слова, как убедительно. Будто бы нет ничего проще: только я допишу книгу, и вот, извольте – перед вами Маршалл Франс, восставший из мертвых.

Я ждал, что она ответит, и было слышно, как вызывают какого-то доктора Бредшоу.

– Анна, там с тобой кто-то есть?

– Ричард.

Она повесила трубку.

Я погрузился в работу, как одержимый. Две, три, четыре страницы за утро, копание в источниках после обеда и еще четыре страницы вечером.

Я так и не преодолел своего первого потрясения от “открытия” Галена, но, безотрывно наблюдая город изнутри, вынужден был примириться. Я чувствовал себя мотыльком, а Гален был – пламя, лихорадочно мельтеша вокруг которого, я не знал, что и поделать, кроме как работать, работать и работать.