Джонатан Кэрролл - Страна смеха

– И что вы сделаете тогда? Когда настанет час?

– Обмочу свои долбаные штаны! – расхохотался старик и все не мог остановиться.

Чем больше я расспрашивал, тем более убеждался, что основную массу народа вполне устраивала система Франса, а внезапная жестокая перемена, бросившая их в неуклюжие лапы судьбы, искренне страшила.

Но были и такие, кто не хотел знать, что им суждено. Оказывается, можно было и не знать. Согласно заведенному много лет назад порядку, старейший член семьи отвечал за полученную от Франса историю своей фамилии – настоящую и будущую, во всех подробностях. Всякий желающий узнать, что ему суждено, мог по достижении восемнадцати лет пойти к “старейшине” и задать любые вопросы.

Когда я спросил одного работника супермаркета, не хотел бы тот прожить дольше пятидесяти двух лет, отведенных ему Франсом, он посмотрел на меня как на сумасшедшего:

– Зачем? Сейчас я могу делать что захочу. Да за полсотни лет человек может все на свете успеть!

– Но это так... замкнуто. Не знаю... а вас клаустрофобия не мучает?

Артритной рукой он вытащил из кармана служебного комбинезона дешевую черную расческу и провел ею по таким же черным волосам.

– Вовсе нет. Послушай, Том, мне теперь тридцать девять, так? Я знаю наверняка, что через тринадцать лет умру. И никогда не беспокоюсь – о смерти там, ну и о прочем. А ты беспокоишься, правда? Иногда, наверно, встаешь утром и говоришь себе: “Может быть, сегодня я умру” или “Может быть, сегодня покалечусь”. Что-нибудь в таком духе. А мы же об этом совсем не думаем. Да, у меня артрит, а умру я от рака в пятьдесят два года. Ну и кому сейчас лучше, тебе или мне? Если честно?

– Можно еще спросить?

– Конечно, валяй.

– Вот, скажем, я галенец и узнаю, что завтра утром должен умереть – что вы переедете меня на своем фургоне. А если я засяду дома и вообще не буду выходить, что тогда? Возьму и спрячусь в чулан на целый день, и вы не сможете меня переехать.

– Ну и умрешь в своем чулане в тот самый момент, когда должен попасть под мою машину.

В отцовском фильме “Саfe de la Paix” есть одна сцена, которую я всегда любил и которая то и дело вставала у меня перед глазами, пока я обходил Гален.

Ричард Элиот, он же “Шекспир”, а заодно лучший английский тайный агент в оккупированной Франции, раскрыт. Через друзей-подпольщиков он отсылает свою жену, а потом идет в “Саfe de la Paix” и ждет, когда придут фрицы и арестуют его. Он заказывает себе cafи сrкmе * [Cafи crкmе ( фр. ) – кофе со сливками.], вынимает из кармана маленькую книжечку и начинает читать. Само хладнокровие. Приносят кофе, но официант старается обслужить его как можно быстрее и смывается, поскольку знает, что сейчас должно произойти. Улица пуста, возле ножек стола очень медленно шуршат сухие листья. Режиссер понимал, что делает, и растянул эту сцену на три минуты. Когда с визгом покрышек появляется черный “мерседес”, вы уже рвете на себе волосы и радуетесь — ну наконец-то. Хлопают дверцы, камера следует через улицу за двумя парами начищенных до блеска сапог.

– Герр Элиот?

Немецкий офицер – из разряда хороших плохих парней (кажется, его играл Курт Юргенс 94); у него хватило ума выследить Шекспира, но по ходу дела зародилось уважение к человеку, которого должен арестовать.

Папа отрывается от книги и улыбается:

– Привет, Фукс.

С кровожадной ухмылкой приближается другой наци, но Фукс хватает его за руку и велит вернуться в машину.

Отец расплачивается, и вдвоем они медленно пересекают улицу.

– Элиот, а если бы вам удалось вырваться, что бы вы сделали, вернувшись домой?

– Что бы сделал? – Отец смеется и долго смотрит в небо. – Не знаю, Фукс. Иногда такая возможность пугала меня больше, чем арест. Забавно, правда? Может быть, в глубине души я все время надеялся, что вот так и выйдет, чтобы мне никогда не пришлось беспокоиться о своем будущем. А вы когда-нибудь задумывались, что будете делать, когда Германия проиграет войну?

Сколько откровенных разговоров провел я за свои годы, до трех часов ночи лихорадочно пытаясь объяснить цель жизни сонному товарищу по комнате или очередной подружке? В итоге я настолько увязал во всех этих противоречивых ответах и бесконечных возможностях, что засыпал или переходил к любовным играм, или погружался в пучину отчаяния, поняв, что ничего-то я не знаю.

А перед галенцами такой проблемы не стояло. Они исповедовали чистейшей воды кальвинизм – с поправкой на то, что им не приходилось волноваться о своем загробном житье-бытье. Кто они и что им суждено – этого они не могли изменить; но точное знание, что на выпускном экзамене они получат “хорошо” или “удовлетворительно”, целиком и полностью определяло течение их будней.