Джонатан Кэрролл - Страна смеха

– Анна, это просто невероятно! Ты говоришь, что твой отец был Бог! Или доктор Франкенштейн!

– Ты мне веришь?

– Ну знаешь! И что я должен, по-твоему, ответить, а?

– Не знаю, Томас. Не знаю, что бы я сказала на твоем месте. Ничего себе история, верно?

– Гм, да. Да. Так бы ты, наверно, и сказала.

– Хочешь еще доказательств? Погоди минутку. Нагелина! Нагелина, ко мне.

В ту ночь я вышел из дома Анны убежденный. Я видел книги, документы, журнальные вырезки. Даже заходила Нагелина и рассказывала о своей “прошлой жизни” в человеческом обличье Вильмы Инклер.

Можете себе такое представить? Вы сидите в кресле, а собака у ваших ног смотрит вам прямо в глаза и начинает рассказывать о своей собачьей жизни высоким сиплым голосом – как у баумовского жевуна. А вы сидите себе да только киваете, будто с вами такое каждый день случается.

Доктор Дулиттл в Галене. Доктор Дулиттл в дурдоме. Один хрен.

Как-то я преподавал своим оболтусам литературное творчество. Все они как один писали зверские истории про отрубленные головы, изнасилования, наркотики и передозировку. Выбраться из кровавой трясины, которую сами нагородили, мои “авторы” могли одним-единственным способом: “Кейт повернулся в постели и тронул шелковистые белокурые волосы Дианы. Слава богу, это был лишь сон”.

Говорящие собаки, современный Прометей с оранжевой авторучкой вместо глины и его милашка-дочь, которая зубы чистит – и то до ужаса эротично, спит с тобой и с элмерами фалдами в бейсбольных кепках 88, а также, не исключено, доводила своих предыдущих дружков до инфаркта. “Томас повернулся в постели и тронул бультерьера. «Дорогой, это был лишь сон», – сказал тот”.

Но что же мне, спрашивается, делать? Продолжать биографические изыскания? Писать биографию дальше? Я одолел полпути до дома, когда это начало сводить меня с ума.

– Что же, черт возьми, мне теперь делать? – Хлопнув ладонью по не успевшей согреться черной баранке, я свернул на бензоколонку, где был телефон.

– Анна?

– Томас? Привет.

Мне подумалось, не там ли Ричард. То-то было бы чудесно.

– Анна, что же мне теперь делать? Теперь, когда я все знаю? Чего ты от меня хочешь?

– Как “чего”? Книги, разумеется!

– Но зачем? Ты же не хочешь, чтобы кто-то узнал об этом. Слушай, даже если книга у меня получится и ее напечатают, все же так и лягут! Ваш Гален превратится в... ну, не знаю... в натуральную мекку для психов. Твоего отца на смех поднимут, никто же в это не поверит. Кроме всякой совсем уж шизанутой братии.

– Томас! – В телефонной будке голос ее доносился словно с другой планеты. Тепло от моего тела начало затуманивать стекла, а подсвеченные часы с рекламой пепси-колы за окном заправочной подсобки остановились на десяти минутах пятого.

– Что?

– Все гораздо сложнее. Мне еще надо многое тебе рассказать.

Я помассировал висок:

– Сложнее? Еще многое? Но откуда?

– И причем самое важное. Завтра расскажу. Сейчас уже поздно, так что езжай домой, после поговорим. Спокойной ночи, дружок. И еще, Томас! Все будет хорошо. Самое потрясающее ты уже знаешь. Остальное – это так, постскриптум. Увидимся завтра утром.

Стекла запотевали выше и выше. Как только я повесил трубку – мимо проехала машина, набитая ребятней. Один парень высунул за окошко бутылку и помахал мне. Ленточка пенной жидкости вылетела из горлышка и повисла в воздухе замерзшим вымпелом, прежде чем упасть на землю и разбиться вдребезги.

– Томас, я знаю, что между тобой и Анной.

Я корпел над желудевой кашей, посыпанной нерафинированным сахаром и дочерна подгоревшей в духовке. Саксони и Джулия Чайлд 89. Я притворился, что жую, но вспомнил, что желудевую кашу не жуют, а лишь мнут деснами разок-другой и глотают. Стараясь производить как можно меньше шума, я отложил вилку на край желтой тарелки.

Саксони вытащила из хлебницы рогалик и разорвала пополам, затем взяла нож и изящно намазала пухлую половинку маслом. Длилось молчание. Хотелось зажмуриться и заткнуть уши. Сейчас рванет. Громко. Оглушительно. Она взяла вторую половинку рогалика и очень хладнокровно подтерла с тарелки остатки каши.

– Думаешь, я не знала?

Мое сердце заколотилось.

– Нет... ну, не знаю... Плохой из меня тайный агент.

– Из меня тоже, но, знаешь, я, кажется, узнала обо всем почти сразу: Честное слово. Веришь? Я ведь не просто так говорю.

– Да нет, верю. Очень даже верю. Моя мама всегда знала, когда отец... что-нибудь затевал. Наверно, если изучил человека хорошо, не так уж трудно заметить, что он ведет себя странно.