Джонатан Кэрролл - Голос нашей тени

— Да.

Я был один дома. Карен была на педсовете. На улице шел снег. Держа трубку, я смотрел, как в воздухе кружатся снежинки.

— Вызывает Вена. Одну минутку, пожалуйста.

— Джои? Это Индия. Джои, ты слушаешь?

— Да, Индия, слушаю! Как ты там?

— Не очень, Джои. Думаю, тебе нужно вернуться.

Карен вошла в свою квартиру с большой коробкой под мышкой.

— Ух ты, глаза-то сразу как загорелись. И не надейся, это не тебе. Сейчас покажу.

Я всегда был рад ее видеть. Никто из нас еще не дошел до стадии «бум», но несколько дней мы наслаждались балансированием на восхитительной грани предвкушения. Карен скинула пальто на кушетку и наклонилась чмокнуть меня в нос — ее любимая форма приветствия. От нее шел холод, и ее щеки были мокрые от растаявшего снега. Ей не терпелось устроить свой показ, и она не заметила ничего особенного.

Я взглянул в окно и на мгновение задумался, идет ли снег в Вене. Вернувшийся Пол так запугал Индию своими «Малышовыми» фокусами, что по телефону она казалась на грани истерики. Как-то ночью, когда она ложилась в постель, в их спальне вспыхнули занавески. Через несколько секунд они потухли, но это был лишь последний случай. Индия призналась, что после моего отъезда Пол все время не оставлял ее в покое, но она старалась скрывать это от меня, так как надеялась, что он явится ей и поговорит. Но он не явился, и теперь она была на грани срыва.

— ТА-ДА! — Карен шагнула в гостиную в одном бикини с гавайской росписью и паре ковбойских сапог, которыми я давно восхищался в витрине.

— Ты думал, я забыла, да? Ха! А вот и нет! С Днем ковбойских сапог тебя! Если я сейчас же не сниму эти штуки, так и останусь с кривыми ногами.

Она села рядом со мной и стянула сапоги, потом взяла один и провела рукой по голенищу.

— Продавец сказал, что, если ты будешь заботиться о них и чистить с кремом, эта кожа протянет сто пятьдесят лет.

Возбужденная своей выходкой, Карен посмотрела на меня с такой прелестной улыбкой, что несколько секунд я думал: к черту все, не могу я уехать и оставить эту женщину одну. Мне не было дела ни до чего, кроме этого лица, этих ковбойских сапог, этой комнаты и этого момента. Вот и все. К черту все! Да и все равно, что я могу сделать в Вене? Что такого я в силах совершить, чего не могла бы Индия? Зачем мне ехать? Закрыть эту дверь в своем мозгу, крепко ее запереть и как можно дальше забросить ключ. Basta. Если бы я смог удержаться и не открывать ее снова, а еще лучше — совсем забыть про эту дверь, то все проблемы уладились бы одним махом. Что тут такого трудного? Что важнее — любовь или кошмары?

— Тебе они не нравятся.

Она бросила сапоги и отпихнула их босой ногой.

— Нет, Карен, что ты.

— Они не того цвета. Тебе они противны.

— Нет, это лучший подарок из всех, что мне когда-либо делали.

— Так что же не так? Почему ты такой хмурый?

Я слез с кушетки и подошел к окну.

— Сегодня мне звонили из Вены.

Карен не смогла скрыть своих чувств; от слова «Вена» у нее так резко перехватило дыхание, что я услышал это через всю комнату, совершенно явственно.

— Хорошо. И что она сказала?

Я хотел, хотел рассказать ей! Я хотел сесть рядом, взять ее за руки, за эти прелестные ручки, и рассказать все во всех подробностях. Потом я хотел спросить эту мудрую и великодушную женщину: ради бога, как мне поступить? Но ничего такого я не сделал. Зачем впутывать ее во все это? Это было бы жестоко и не нужно. Прав я был или нет, но впервые в жизни я осознал, что любовь означает делиться хорошим и пытаться изо всех сил скрыть плохое, какого бы вида и масти оно ни было. И потому я ничего не сказал о загадочных происшествиях в Вене. Сказал только, что Индия в очень плохом состоянии и просила приехать и помочь ей.

— Она не врет, Джозеф? И ты не врешь мне?

— Да, Карен — мы не врем.

— Не врете…

Она снова взяла один сапог и осторожно положила его на кофейный столик. Потом зажала уши, словно в комнате вдруг стало невыносимо шумно. Странным образом «Крик» оказался прямо позади нее, и Карен на кушетке жутковато напоминала жертву терзаний с картины Мунка.

— Это неправильно, Джозеф.

Я присел рядом и обнял ее за плечи. Она не сопротивлялась. В голове у меня было совершенно пусто, и лишь болталась одна мысль — какие холодные у нее плечи. Какой контраст по сравнению с Индией, которая всегда была теплой.

— Хочется сказать столько всего стервозного, но не буду. Просто это неправильно.

Я долго укачивал ее.

— Я хочу верить тебе, Джозеф. Я хочу, чтобы ты сказал мне, что летишь назад просто помочь той женщине, а как только освободишься, вернешься ко мне. Я хочу, чтобы ты сказал мне это, и хочу поверить этому.