Григорий Покровский - Ввод

— Двадцать два.

— Видишь, на два года ошибся. Хочешь, обижайся Миронов, хочешь, нет, но комиссию назначу после праздников. Проверим всё твоё хозяйство. Боюсь, чтобы ты своей бурной деятельностью полк до растраты не довёл. Бурцев стал невольным свидетелем этого разговора и происходящей до этого сцены.

Ему вспомнился погибший старший лейтенант Привалов, с окровавленной продырявленной грудью.

— Боже, как устроена жизнь! — думал он. Тот и этот офицеры. Оба принимали одну и ту же присягу. Оба служат одному и тому же государству и по велению этого государства находятся в Афганистане, но один в силу своего идейного воспитания, своей, может быть, юношеской глупости и максимализма, поднимается и идёт в атаку — и ему нет места в этой жизни. А другой не только не способен на поступок, — занимается развратом, пьянством, воровством — и ему есть место в этой жизни, причём приличное, сытное; не только с булкой и маслом, но и с икрой. Он весь обвешан грехами и занимается усладами своей похоти. Как же всё-таки не справедливо устроена жизнь.

После праздников командир полка назначил Бурцева председателем комиссии по проверке вещевого имущества полка. Недостача была большая. Как и предполагал Лужин, среди недостачи значились двадцать офицерских полушубков. Начальник вещевой службы выкручивался как уж. Он уговаривал Бурцева не показывать в акте столь большую недостачу, обещал в неделю всё пополнить. Бурцев, зная разговор Лужина с Мироновым, на уговоры не поддался. Акт со всеми недостачами лёг командиру на стол. Разгорелся большой скандал. Начвещ в присутствии зампотылу доложил командиру полка, что на растрату его принудил Миронов. Зам по тылу открещивался от всего. В ходе разбирательства выяснилось, что и начальник вещевой службы болен клептоманией. Часть вещей он лично продал афганским лавочникам. Всё это закончилось грозным рыком Лужина и обещанием Миронова всё восстановить.

Перепало и начальнику строевой части за то, что должность заведующего складом уже полгода была вакантной, и начвещ на своём складе орудовал, как хотел. Миронов своё слово сдержал. Через неделю пришёл акт о списании имущества на боевые потери, подписанный командующим сороковой армией. В акте было указано, что в результате попадания снаряда в автомобиль, было уничтожено ниже перечисленное имущество.

— Какой снаряд, Миронов, — возмутился Лужин, — мимо твоего цыганского табора даже пуля не пролетала.

— Большим начальником подписано, Николай Николаевич.

— Начальник откуда ведает? Ему твои дружки, тыловые крысы, подсунули, он и подмахнул. Забулдоны, собутыльники — горой друг за друга стоите. Не били бы меня морально и материально, я бы тебе показал акт. Гляди, и за меня даже подписался.

— Так вы ж в рейд ходили, я оставался за вас.

— Какой рейд, сейчас зима, духи на печке сидят.

— А я загодя этот акт ещё осенью готовил.

— Ух! Загодя знал, сколько наворовал. Возбудить бы уголовное дело против тебя, так затаскают же самого. Будете не вы с начвещем виноваты, а вроде бы как я украл, и во всех докладах будет моя фамилия склоняться. Ты и подобные тебе, зная наши правила, что сор из избы не принято выносить, пользуетесь, этим умело.

Январь выдался очень снежный. Тучи над Кабулом висели низко, сбрасывая на город очередную порцию снега. Самолёты почти не летали. Да и перевал часто заваливало снегом. Грузовики с продовольствием и боеприпасами не могли прорваться через Саланг. Снабжение частей ухудшилось. Свежего мяса всю зиму не было. Ели одни консервы. В связи с отсутствием овощехранилища, не было и овощей. Ещё осенью завезли КАМАЗ гнилого картофеля, его свалили в кучу возле столовой. Как не упирался командир полка, тыловики повесили эту гниль на полк. Зловонная куча пролежала почти до ноябрьских праздников, и только перед праздниками командир приказал перетаскать эту гниль в овраг и засыпать землёй.

У всех подтянуло животы. От пищи из тушёнки, концентратов и кильки в томате воротило. Бурцеву очень хотелось картофельного пюре и супчика с домашней лапшой, какой часто ему варила мама. Бурцев увидел Васина, идущего из столовой, что-то жующим, пошутил.

— Что ты всё жуёшь, смотри, какие щёки отъел.

— Сухарь, едри его в кочерыжку, твёрдый как камень попался. Того и гляди, зубы поломаю. А морду так отъел, что уже второй раз штаны ушиваю, боюсь по дороге потерять. Если бы зеков так кормили, они бы давно в тюрьме бунт подняли.

Из палатки высунулась голова командира полка.