Рязанов Михайлович - Ледолом

Бултыхаясь в ванне с грязным керосином, я вовсе не испытывал отвращения или стыда, что занят столь «чёрной» работой, и усердно очищал одну железяку за другой. Иногда — тяжёлые и неудобные. Пыхтел, стараясь выполнить задание как можно тщательнее.

К концу смены изрядно утомился. Это была приятная усталость. Извазгался, [374] Извазгаться — испачкаться (местное слово). разумеется, весь — с головы до ног. Зато на верстаке высилась гора подготовленных мною деталей. И во мне проклюнулась гордость — добросовестно отработал первый заводской день, никого не подвёл, справился с заданием. Самостоятельно!

В табеле напротив моей фамилии Николай Демьянович вывел крупную восьмерку. [375] Несовершеннолетние в те годы трудились лишь по восемь часов в рабочие сутки. И впервые улыбнулся. Мне. Как равному.

Это была победа. Я могу работать не хуже, чем коммунары. Теперь, наверное, меня уже не посчитают чужаком. Но торжествовать пришлось недолго.

Во время первой побывки чуть не со слезами — такое испытание вынести нелегко — пришлось убеждать маму, где и чем занимаюсь.

В следующее воскресенье она вместе со Стасиком (отец не пожелал участвовать в этой, как он выразился, «катавасии» [376] В его понимании — суматоха, пустое, бестолковое времяпрепровождение, на церковном языке — молитвенное песнопение. ) пришла на завод — в мастерские. И с ними Игорёшка — к брату.

Встреча с мамой была для меня полной неожиданностью. И ещё, признаюсь, неприятной.

— Здравствуй, мама, — сказал я достаточно бодро при встрече. — Но домой я не вернусь. Об этом и разговора не заводи.

— Почему, Гера? — глотая слёзы, спросила меня она.

— Потому что вы с отцом плохо ко мне относитесь. Я вам не нужен. Особенно отцу. Не маленький, понимаю, почему вымещаете на мне свои неприятности. А здесь мне хорошо. Меня здесь за человека признают. А не балдой.

— Гера, ты неправильно нас понимаешь. Мы желаем тебе добра. Хотим, чтобы ты вырос порядочным человеком. Заботимся о тебе. И о брате твоём. Хотим, чтобы вы стали образованными людьми. Культурными. Как настоящие люди.

Слёзы струйками стекали по её смуглым щекам.

— Неужели тебя не трогает, что я твоя мать и из сил выбиваюсь ради вас? А ты бросил нас.

Беседа происходила в присутствии Николая Демьяновича, остальным коммунарам он приказал выйти из помещения, которое почему-то все называли не комнатой, а бытовкой.

Пуще всего я опасался, что мама начнёт обвинять Николая Демьяновича и требовать моего возвращения домой. Но этого, к счастью, не произошло. У неё хватило здравого ума и выдержки.

К матери я испытывал такую щемящую, острую жалость, что мог разрыдаться. Как в детстве. Когда меня на весь день оставляли запертым на ключ в комнате. Но выдержал.

— Гера, умоляю [377] Слово, которое я слышал от неё единственный раз в жизни. тебя, вернись… Что тебе ещё нужно?

— Это невозможно, мама. Тебе этого не понять. Чтобы я жил дома как дома, а не как в казарме для экзекуций.

— Ну хорошо, хорошо, пусть будет так. По-твоему. Только идём домой. Не мучай меня. Ты знаешь, как мне нелегко живётся. И ты своими выходками…

— Это не выходка. Я работаю на производстве вместе с такими же…

Стасик и Игорёшка во время нашего разговора, как в рот воды набрали, лишь смотрели на меня. Молчал и Николай Демьянович, нахмурившись. Я ожидал, вдруг он заявит: «Идите и разбирайтесь у себя дома».

Я обратился к нему:

— А Вы отпустите меня или нет? Я хочу остаться у Вас. Вы ко мне добрее отнеслись, чем родной отец. И я Вам благодарен.

Когда я произнёс последние слова, мама заплакала навзрыд. Да и у меня ком стоял в горле.

— Я не имею никаких юридических прав удерживать тебя, Гера.

Герой он меня назвал впервые, раньше окликал по фамилии.

— Спасибо Вам за всё, Николай Демьянович. Я остаюсь с Вами. Со всеми.

— Только сейчас в своё переоденусь, — предупредил маму и пошёл в раздевалку, где в отведённом мне ящике висела домашняя одежда.

— Ну, чо? — спросил меня Струк, встретившись в коридоре.

— Ничо, — ответил я коротко.

— Линяешь, домашняк? — задал он ехидный вопрос.

Я промолчал.

Через несколько минут я вернулся в бытовку. Мама сидела на табурете, охватив лицо морщинистыми, натруженными ладонями.

— Я готов, — сказал я.

Мама встала, покачнулась, но её подхватил Стасик.

— Спасибо Вам за всё, — повторила она мою фразу, обращаясь к воспету.

— Всего Вам доброго, — произнёс Николай Демьянович. — Живите дружно.