Роберт Кормер - После Шоколадной Войны

«О, Джерри…» — подумал он. — «Почему все стало таким отвратительным?» Жизнь в «Тринити» могла бы быть прекрасной: он и Джерри в футбольной команде: защита и красивая передача пасса, Джерри передает ему мяч, и он, Губер быстро уходит из свалки игроков — полное взаимопонимание, обещающее не только дружбу. Все это давно уже позади. Брат Юджин умер, Джерри Рено искалечен. И он, Роланд Гоуберт — Губер, затравленный виной, который чуть ли не с ужасом смотрел на свои руки, словно они у него были по локоть в крови.

«Глупо», — сказал он себе. — «Это было глупо. Так себя вести, когда пришел Губер — глупо». Это слово загромыхало в его сознании, и он встал из кресла, кинул на пол журнал, который уже десять минут теребили его пальцы, и из которого не было прочитано ни слова. Он подошел к окну, отодвинул занавеску и выглянул на улицу. Снаружи все было серым: улица, машины, дома, деревья. Оглянувшись в комнату, он увидел бежевые с серым оттенком стены и несуразную мебель, и задался вопросом, все ли в порядке с его глазами, и не потерял ли он способность видеть яркость красок, и не навсегда ли весь этот мир останется для него в тусклых, приглушенных тонах.

И его мучил вопрос.

Что за вопрос?

Вопрос Губера, и причина его глупого поведения, когда тот к нему пришел.

«Я должен был остаться в Канаде», — подумал он, отворачиваясь от окна. — «Возвращаться было не нужно».

После пришибленных недель опустошающей боли, проведенных в больнице Бостона, он «без протеста» или без каких-либо других эмоций принял решение отца отправить его в Канаду, чтобы несколько месяцев провести с дядей Октавом и тетей Оливиной. Они жили в маленьком округе Сан-Антуан на берегу реки Ришелье, где когда-то его мать провела свое детство. И его маленький канадский мир сфокусировался на трех точках: на скромной ферме, принадлежащей его дяде и тете, на деревне, в которой было несколько магазинов, почта и станция техобслуживания «Сунокко», и на древней церкви — маленьком белом здании, в подвале которого была мельница. Под церковью неугомонно шумела река. Там он проводил много времени, хотя поначалу ему это место показалось зловещим, скрипучим, трясущимся от мощного течения, которое вдыхало жизнь в старое строение, заставляя скрипеть полы, дрожать стены, дребезжать окна. Как бы там ни было, он почти не молился, а просто сидел. По канадским меркам зима была не самой суровой, но ветер дул без конца, разнося по улицам снег, который падал почти каждый день. Церковь была подходящим местом для отдыха после продолжительной дороги от фермы до деревни. Он мог зайти в один из сельских магазинов, затем на почту (по крайней мере, раз в неделю отец мог написать ему короткое письмо, чтобы «не терять связь», при этом не сообщая в сущности ни о чем), и после этого он не мог пройти мимо церкви, чтобы не зайти внутрь.

Бурное течение делало эту церковь говорящей или даже болтливой. «Болтливая» Церковь. Негромко гудел котел, гоняя по трубам шипящий пар. Стены и окна, не умолкая, о чем-то беседовали между собой. Он улыбнулся, когда впервые услышал этот шепот и звуки тихой беседы. И это была первая его улыбка за долгие месяцы, словно сама церковь могла заставить его улыбнуться. Спустя какое-то время он все-таки ставал на колени и начинал молиться. Его губы шептали старые французские молитвы, которые когда-то, очень давно он выучил с матерью: «Notre Pere», «Je Vous Salue, Marie» — слова, которые были бессмысленными, но могли хоть как-то его успокоить, словно между ним и церковью установились своего рода добрые товарищеские отношения.

Его тетя и дядя относились к нему со своего рода грубой нежностью и привязанностью. У них никогда не было детей, и им нужно было о ком-то заботиться, и у них, наконец, появилась возможность делать это тихо и терпеливо. Единственной слабостью его дяди было пристрастие к телевизору, от которого он не отрывался ни на минуту, работая на ферме или делая что-нибудь в сарае. Он по очереди перебирал все программы одну за другой, без разбору, будь там мыльная опера на французском языке или хоккейный матч с его любимыми «Канадцами» из Монреаля. Его тетя была маленькой энергичной женщиной, руки которой никогда не пустовали, а ее пальцы шевелились без остановки, потому что она все время вязала, штопала, шила, готовила, чистила, мыла, успевая довести до конца все, что нужно было сделать по дому. И все это она делала, не произнося ни звука. Телевизор озвучивал их совместную жизнь.