Клас Эстергрен - Джентльмены

— Он так боится сосулек?

— Да он всего боится! Мало того, — продолжил Генри, — неделю назад он прибежал домой, сбросил с себя одежду, кинулся на кровать и стал бредить и трястись, будто в лихорадке. Он сказал, что шел по Хурнсгатан прямо за женщиной, которая везла коляску, и с крыши вдруг упала целая ледяная глыба. С тонну весом, как он сказал. И все это рухнуло на коляску. Женщина стала в истерике разгребать лед, расцарапала себе руки до крови, пальцы окоченели, но младенца она все-таки достала, и стала кричать, что он жив, жив, хотя от него почти ничего не осталось.

— Он и ребенка мертвого увидел? — в ужасе спросила Мод.

— Да не было никакого ребенка, — ответил Генри. — Лео просто бредил, ему все померещилось. Он, наверное, скоро свихнется. Переучился.

— Это ты свихнулся, — сказала Мод.

— В таком случае свихнулись мы оба, — ответил Генри. — Ты и я.

Мод грелась на весеннем солнышке. Генри наблюдал, как она выглядывает из окна, перегибаясь через карниз. Из всех женщин, которых он видел обнаженными, она единственная двигалась безо всякого стеснения и не жаловалась на холод, не стремилась поскорее прикрыть наготу. Ее тело не совсем соответствовало стандартным представлениям о красоте, которые разделяли Рубенс и Цорн, имена которых Генри- бастард узнал от Мод, а также журнал «Пин-ап», название которого Генри выучил самостоятельно. Облик Мод был далек от подобных стандартов. У нее были азиатские черты лица, маленькие груди и узкие бедра, черные волосы и необычные кошачьи глаза, которым она с помощью макияжа могла придать любую форму. Прочие женщины Генри — которых, признаться, было немного, — слишком явно смущались, чтобы позволять ненасытному юноше без конца рассматривать себя. Это были девчонки из школы, которые, не отрываясь от приемника, слушали хит-парады шведского радио, распевая наизусть «I'm gonna knock on your door, ring on your bell» [21] Я буду стучать в твою дверь, звонить в твой звонок (англ.). Эдди Ходжеса, а говорили все больше о будущем, об образовании, жилье и детях, а в этот день, конечно, о Гагарине. В этом Генри не сомневался. Все, кроме него и Мод, говорили о Гагарине.

Теперь Мод сидела на комоде у окна, прикрыв темные глаза и нежась в лучах солнца, а Генри, лежа в постели, мог смотреть на нее, сколько вздумается.

— Единственное, чем ты похожа на Софи Лорен, — это глаза, — сказал он.

— Плевать мне, похожа я на Софи Лорен, тетю Фрици или деву Марию, — отозвалась Мод. — Хватит нудить.

— Я зануда, знаю, — согласился Генри. — Но ты похожа на всех сразу. Софи Лорен — праматерь, тетя Фрици — мачеха, а дева Мария — матка, лоно жизни. Хотя на самом деле ты не похожа ни на кого.

— Обойдусь и без них.

— Вот именно, — сказал Генри. — Есть покурить? Мои закончились.

— Закончились! — фыркнула Мод. — Да у тебя своих сроду не было.

Мод открыла ящик комода, на котором сидела. Он был полон блоков сигарет с отметкой «такс-фри», которые B. C. закупал, разъезжая по миру, и Генри это знал, но молчал. Мод дала ему понять, что прекрасно обойдется и без напоминаний. Когда они были вместе, о некоторых вещах не стоило говорить. Например, о В. С. и Гагарине.

Генри закурил «Пэлл Мэлл», сделал несколько затяжек, послав пару аккуратных колец дыма Мод, и стряхнул пепел в стоящую под кроватью пепельницу.

— В твоем лице я люблю всех женщин мира, — серьезно произнес он. — Для меня ты больше человек, чем женщина. Знаешь, одно время мне казалось, что я стану голубым.

— Всем сосункам так кажется.

— У тебя такие маленькие груди…

— Если не нравится — ты знаешь, где выход. Эта квартира тоже маленькая.

— У меня есть друг, — сказал Генри. — Однажды ночью он проснулся в ужасе. Ему снился кошмар, он проснулся в холодном поту. Ему приснился гермафродит. Как будто он встретил самую прекрасную девушку, и когда они оказались в постели, он увидел, что у нее член. Он проснулся в панике и обнаружил, что одной рукой держит грудь своей девушки, а другой — собственный член. Во сне случилось короткое замыкание.

— Хватит врать! — Мод расхохоталась так, что ей пришлось утереть нос.

— Иди сюда, тетя Фрици. — Генри потушил окурок.

— Странный ты, — сказала Мод, снова забираясь под одеяло.

Этим утром они не произнесли ни единого слова о Гагарине. Им было наплевать на русских дурачков, которые делали записи в синеве космоса. И на B. C. им тоже было наплевать.

Встретились они несколько месяцев назад, и теперь этот вечер обоим казался окутанным романтической дымкой, как в одном из новых французских фильмов, или в книге Сэлинджера, или в очень красивой песне.