Клас Эстергрен - Джентльмены

Какими бы возвышенными ни были планы, под небом голубым всегда есть земля, которую нужно возделывать. Чтобы стать частью музыкальной индустрии, требовались жесткие методы. Я поддерживал Генри на все сто. Весь его огромный труд был записан в толстенной нотной тетради, и, как утверждал сам Генри, пары часов репетиций в день было достаточно, чтобы отработать самые тонкие нюансы. Однако мне казалось, что репетиция в чистом виде занимает не более четверти часа, остальное время уходит на шлягеры, кофе, обед, еще кофе и бесконечное расхаживание по квартире.

Именно это расхаживание и громко хлопающие двери будили во мне любопытство и сеяли сомнения. Генри постоянно бродил — в рабочее время, разумеется, — в своем грязном голубом комбинезоне, утверждая, что именно в этой одежде ему особенно хорошо свистится.

— Комбинезон на лямках и с ширинкой на пуговицах дарует ощущение гармонии! — заявлял он. — Попробуй сам!

Сказано — сделано. Я напялил еще хранящий тепло тела комбинезон, который, правда, оказался мне великоват, и констатировал, что это довольно приятно. Мне, конечно, и самому доводилось работать в комбинезоне, но я никогда не задумывался над тем, что в таком виде автоматически начинаешь свистеть — это как бы неотъемлемая часть имиджа. И свистится в комбинезоне неплохо — за какую арию ни примешься.

— Вот черт! — воскликнул я. — Надо и мне такой купить.

— Конечно, — одобрил Генри, снова облачаясь в свой комбинезон. — В мужском магазине «Альбертс» продаются. Недорого. К тому же в комбинезоне чувствуешь, что как бы занят полезным делом. Становишься настоящим тружеником культуры!

В этом я с ним был полностью согласен, но неясным оставалось одно: как Генри успевает так выпачкать одежду, едва ли не в глине вымазать, покидая квартиру совсем ненадолго. Насколько я знал, во дворе не было даже песочницы.

Генри очень хорошо понимал, что этот вопрос меня волнует, и вот теперь, в конце октября, спустя месяц после моего переезда, он решил, что я выдержал испытание и вполне могу быть посвящен в Тайну. Я проявил себя верным, лояльным и надежным другом, считал Генри. Настала пора включить меня в круг избранных, посвященных. Кроме того, я мог стать неплохим помощником, отметил Генри.

Это была по меньшей мере невероятная история.

Молодость Генри прошла большей частью в континентальной Европе. Дезертировав из армии во время срочной службы, он ударился в бега. Авантюра с бегством за границу продлилась целых пять лет — так, по крайней мере, утверждал сам Генри, — и завершилась той самой бунтарской весной шестьдесят восьмого. В то время он был в Париже, в самом центре событий — впрочем, как и всегда, — там его и застало письмо матери, сообщающее печальную новость. В самый разгар революции дед Моргоншерна, поднявшись по лестнице в доме на улице Хурнсгатан, упал в прихожей с разрывом сердца.

Генри вызывали домой — его изгнание утратило смысл, ибо военные давно о нем забыли, — для участия в прощании с дедом, которого должны были похоронить в фамильной могиле на кладбище Скугсчюркогорден. О старике Моргоншерне искренне скорбили, и оставшиеся в живых члены общества «ООО» украсили могилу внушительным траурным венком. Все происходило без лишнего шума, как того желал усопший.

Осталось и завещание. Представители рода Моргоншерна получили причитающуюся им долю, и Генри, изнемогающий от любопытства, тоже. Доля Генри была сокрыта в двух конвертах. Один из них содержал сведения чисто экономического характера — о месячном пособии в размере полутора тысяч крон: «чтобы предоставить внуку Генри Моргану возможность развиваться как музыканту и композитору, не поддаваясь действию рыночных механизмов, царящих в современном мире, лишенном вкуса и стиля…» — как выразился старик Моргоншерна. Сумма выплачивалась через юридическую фирму, подлежала индексации и была вычислена таким хитроумным образом, что у наследника не было ни малейшей возможности прокутить состояние, ленясь и роскошествуя.

Содержимое второго конверта было еще удивительнее. На конверте красовались две надписи: «Фирма» — чернилами и «Генри Моргану» — простым карандашом. Возможно, дед до последней минуты сомневался, кому оставить в наследство это своеобразное послание.

Генри досталась пачка пожелтевших бумаг, одна из которых была особенно хрупкой, бледной, потертой и засаленной. Это была старая карта. Послание содержало историю о том, как старый денди — который, как мы знаем, был страстным игроком, однажды выигравшим прекрасную чиппендейловскую мебель, принадлежавшую Эрнсту Рольфу, — как-то ночью играл в покер с господами из общества «ООО» («Опытные, Образованные, Объездившие полмира») — высокообразованными господами, учеными. Один из этих господ был историком, который исследовал квартал Русендаль Стёрре, где жил Моргоншерна. Историк сделал потрясающее открытие. Он реконструировал легендарные бельмановские подземелья и нашел, благодаря старинным рисункам, тайник с кладом.