Клас Эстергрен - Джентльмены

Генри, едва держась на ногах, пробормотал:

— Сначала… сначала надо позвонить.

Билл казался безумным режиссером.

— Чего, звонить? — переспросил он.

— Сначала надо позвонить, — повторил Генри.

— Ну так звони!

— Я прошу тебя, — сказал Генри. — Позвони, спроси.

Билл выдохнул столб дыма прямо в потолок, отхлебнул пару глотков пива из бокала, выставленного хозяином заведения, и хлопнул Генри по спине.

— О'кей, Buddy. [55] Приятель (англ.). Я позвоню.

Разбитый и растерянный, Генри заказал еще пива. У него дрожали колени. Мысль о Мод, сидящей в одиночестве и ждущей его в номере отеля, была почти неприятна, шок убивал влечение. Весь Париж, вся Франция были на пороге переворота, революции бастующих рабочих и студентов, готовых захватить власть и сместить де Голля. Это брожение сотрясало Париж, как перегревшийся телепринтер, и посреди всего это сидел Генри, Генри- бульвардье сидел в средневековом подвале с крестовыми сводами и дрожал, но по сугубо личным причинам. Мир, в котором танцевали большие слоны, больше его не касался.

Билл вернулся из телефонной кабинки, спокойно улыбаясь.

— Зеленый свет, Buddy, — сказал он, опершись на плечо Генри. — Она только и сказала, что да, да, ДА! Все в порядке. У вас целая ночь.

— А ты всю ночь будешь висеть на кресте?

— Это не твое дело, — отозвался Билл.

— Ну, раз ты так хочешь… — сказал Генри.

Он протянул кулак, Билл хлопнул по нему ладонью, как делают чернокожие. Его вечер в «Боп Сек» просто-напросто удался. А что значит тридцатилетняя деваха из Стокгольма для того, кому рукоплескал «Боп Сек»? К Генри Моргану это не относилось.

Один вечер в конце мая шестьдесят восьмого Мод вместе со всей французской нацией провела, затаив дыхание от напряженного ожидания. Де Голль скрывался — звучали предположения о том, что он прячется в Коломби, чтобы выработать последний, гениальный план ответного наступления, вырвать оружие из рук врага. Скрывался и Генри Морган.

Мод лежала в одиночестве в номере отеля «Иври» на Рю де Ришелье, изнемогая от ожидания. Она ждала мужчину, который все не приходил. Позвонив из «Боп Сек», Билл и вправду сказал, что Генри в клубе, что он ничуть не изменился, что он держит путь к Мод. Та послала Билла к черту. Это была судьба.

Когда Генри уходил, публика в «Боп Сек» уже дошла до кондиции. Поэт прочитал смертную руну де Голля под бурные аплодисменты, вечер Билла удался. Возможно, он был на пороге истинного прорыва. Один продюсер уже выходил на связь. Поговаривали о записи пластинки. Генри не завидовал, хотя и чувствовал, что получил щелчок по носу. Что было бы с ним, останься он в Швеции и в квартете? Может быть, этот вечер в «Боп Сек» стал бы и его международным прорывом? Предложение записать пластинку, гастролировать, давать интервью «Джаз Хот», «Джаз Джорнал», может быть, даже «Даун Бит»! Что пользы в этих пяти годах на континенте, в этом долгом изгнании? Несколько набросков для опуса под условным названием «Европа. Фрагменты воспоминаний» — возможно, это и было нечто новое, оригинальное, но сколько дней и ночей он без толку провел в Лондоне, Мюнхене, Риме и Париже!

Генри погрузился в мрачные раздумья: встретить Билла на взлете карьеры, поговорить о Мод и услышать, что за пять лет он ни капельки не изменился, — казалось, время потрачено зря, все эти годы с тем же успехом он мог проспать, хотя сон, мечта и есть реальность. Жизнь была абсолютно бессмысленна, внизу текли черные холодные воды Сены. Теперь на ее волнах уже не качались пустые бутылки, оберточная бумага, шелковые платки, картонные коробки, окурки и прочие свидетельства летней ночной жизни. Нимфы исчезли… Шпре, Темза, Изар, Тибр, Сена — реки были все те же, они унесли с собой много жизней, так много неведомых душ, искавших забвения в этих водах и обретших здесь свою единственную удачу.

Майская ночь была полна теплой дрожи. Генри бесцельно шел вдоль Сены — он просто не мог отправиться к Рю де Ришелье, — и смотрел на черные воды. Прислонившись к каменной ограде, он закурил. Генри долго стоял, размышляя над своей жизнью, которая никогда не казалась ему столь бессмысленной, как сейчас. Он чувствовал себя трагическим героем оперы, как музыкант Шонар — когда тот обнаруживает, что Мими не просто уснула, что она мертва. Занавес. Если уж Генри выбивало из колеи, то основательно.

Он пытался утешить себя невозможной мыслью о том, что стоит ему появиться в отеле «Иври» на Рю де Ришелье, как его встретит Мод — прямо на пороге, в черном шелковом кимоно с павлином на спине. Может быть, заранее приготовив пару коктейлей, чтобы стереть из памяти прошедшие пять лет. Она скажет, что Генри ни капли не изменился, лишь слегка окреп, а потом они займутся любовью, спокойно и здраво, как взрослые люди без иллюзий. Все станет совсем, в точности как раньше: изгнание словно сон, невозможность сбежать, ибо на земле нет убежища.