Джоди Пиколт - Дорога перемен

Я секунду непонимающе смотрю на нее, пока не вспоминаю свои слова.

— В Кэрролл, в Уайт-Маунтинс.

Миссис Фиппс кивает и велит мне посидеть в машине. Возвращается она с билетом на автобус и хрустящей десятидолларовой банкнотой.

— Поедешь на автобусе, милая. А это на тот случай, если чего-нибудь захочешь по дороге.

Когда я выбираюсь из машины, она походя, безразлично гладит меня по спине, как погладила бы кота, и дает последние инструкции. Ее лицо напоминает сморщенную сливу. Она передает привет моей маме, а потом садится в свою «тойоту» и, махнув рукой, уезжает. Мне плохо оттого, что она уезжает. Мне плохо, потому что я солгала. Мне плохо оттого, что эта добрая пожилая женщина едет одна в десять часов вечера по той же дороге, что и заводящиеся с пол-оборота дальнобойщики-извращенцы.

Согласно адресной книге Хадли проживает на Сэндкасл-лейн, 114. Это длинный простой одноэтажный дом, выкрашенный в зеленый цвет, как будто выброшенный торнадо к подножию огромной горы. Эта гора находится у Хадли на заднем дворе, а если встать поближе, то создается впечатление, что дом построен прямо в естественной стене из камня. Звонка на двери нет, только молоток в форме лягушки. Я знаю, что мне откроет Хадли, — не зря же я проделала весь этот путь.

Я вижу его глаза — вначале нежные, землистого цвета, потом приобретающие грозовой оттенок. Когда они видят меня, то просто вылезают из орбит.

— А ты что здесь делаешь? — улыбается Хадли.

Он распахивает дверь-ширму и выходит на крыльцо. Объект моей любви. Он заключает меня в объятия и приподнимает от земли, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Удивлен?

— Еще бы! — Хадли нежно касается моего лица подушечками пальцев. — Поверить не могу, что ты здесь. — Он вытягивает шею, чтобы выглянуть за перила крыльца. — А с тобой кто?

— Я приехала одна. Сбежала.

— Нет, Ребекка! — Он опускается на ржавый металлический стул. — Ты не можешь здесь оставаться. Как ты думаешь, где в первую очередь будут искать?

От осознания сказанного меня опять качает: неужели все напрасно?

— Меня чуть не изнасиловали, — заливаюсь я слезами. — Мне кажется, я заболела, я не хочу жить у Сэма без тебя. — Из носа течет, и я вытираю его рукавом. — Ты не рад, что я здесь?

— Тс-с… — Он притягивает меня к себе и ставит между коленями. — Разумеется, я рад. — Он целует меня в губы, глаза и лоб. — Ты вся горишь. Что с тобой?

Я рассказываю ему о своем путешествии, все без утайки — в какой-то момент он ударяет кулаком в дверную коробку, а потом смеется.

— Все равно нужно тебя отсюда увести, — настаивает он. — Сэм будет искать.

Он велит мне подождать на крыльце, а сам исчезает внутри дома. Через окно, в уголке, я вижу, что по телевизору показывают телесериал «Сумеречная зона», пушистые розовые тапочки у тахты и квадрат стеганого оранжевого халата.

— Кто там? — слышу я чей-то голос.

Хадли возвращается с двумя одеялами, буханкой хлеба, пластмассовым стаканчиком и тремя банками лапши быстрого приготовления «Шеф Боярди». Все это он запихивает в рюкзак.

— Я сказал маме, что ко мне зашел приятель. И мы идем в бар. Поэтому она не будет волноваться, а если ее станут расспрашивать — ничего не расскажет.

Хадли берет меня за руку и ведет на задний двор, прямо к подножию этой горы.

— Сюда, — говорит он.

Он ставит мою ногу в расщелину и показывает, как взбираться дальше.

На гору Обмана взбираться не слишком трудно. Она выравнивается, потом превращается в плоскую равнину, а после вновь поднимается метра на три, и так далее до самого верха. С высоты птичьего полета гора, должно быть, напоминает египетские пирамиды. Хадли несет рюкзак и карабкается следом за мной, страхуя, чтобы я не упала, — с гордостью могу сказать, что я не упала. Так мы взбираемся где-то час, освещаемые только светом луны.

Хадли выводит меня на небольшую полянку на холмике между трех сосен. Он обводит меня по периметру этой полянки, а потом обнимает за талию, и мы подходим к северному углу. Тут резкий обрыв, метров тридцать, наверное, а внизу пещера с журчащей рекой.

Пока Хадли устраивает для нас ночлег, я сижу на краю утеса, болтая ногами. Высоты я не боюсь, высота меня пленяет. Я бросаю веточки и камешки, каждый раз все больше, и пытаюсь сосчитать, как быстро они долетят вниз и ударятся о камни.

— Ужин готов, — возвещает Хадли, и я поворачиваюсь к полянке.

Он расстелил одно одеяло прямо на сосновых иголках, соорудив удивительно мягкий матрас. В центре стоит свеча (я не видела, что он брал свечу, наверное, она лежала у него в кармане) и банка с равиоли.