Джоди Пиколт - Дорога перемен

Из этого пластмассового пузыря мне видна вся панорама — деревья, шоссе, Ребекка, которая становится все меньше и исчезает из виду. Я вижу землю, бегущую под нами, а потом неожиданно больше ничего этого нет.

Меня охватывает паника, кажется, что мы сорвались со скалы, — но мы никуда не падаем. Поворачиваем вправо, и я вижу периметр этого прекрасного разлома, каким мне еще не доводилось его видеть, — гребни и слои настолько близко, что становятся настоящими. Мы пролетаем над озерами в долине каньона — изумруды, которые становятся все больше, когда мы спускаемся. Мы пролетаем над пиками и желобами; с гудением проносимся над изрезанными горами. Под нами в какой-то момент появляется зеленая деревушка — вибрирующий выступ, усеянный красными крышами домов и сколоченными на скорую руку ограждениями ферм. Я ловлю себя на том, что хочу попасть в эту деревушку; хочу узнать, каково жить в тени естественных стен.

Мы слишком быстро поворачиваем назад — солнце омывает нас своим светом, настолько ярким, что мне приходится закрыть глаза. Я делаю глубокий вдох, пытаясь вобрать носом это восхитительное открытое пространство, где нет твердой опоры, где когда-то текла вода. Когда мы по дороге назад пролетаем над краем обычной земли, я вижу сидящую на капоте нашей машины Ребекку. Джейк приземляется, а я продолжаю задаваться вопросом, какие города и изваяния залегают в миллионе километров под морем.

Милая Джейн!

Я убирал в шкафу, с нетерпением ожидая твоего приезда, и отгадай, что нашел? Прибор, имитирующий шум моря. Представляешь, он все еще работает! Помнишь? Вставляешь в розетку — и твою комнату, ударяясь о стены, наполняет шум океана. Мама купила его для меня, когда я стал плохо спать. В те времена в новинку было устройство, которое имитировало естественные звуки и могло бы заглушить звуки дома, разрушающегося до основания.

Когда мне было девять, а тебе тринадцать, ссоры становились все громче — они стали настолько громкими, что мансарда ходила ходуном, а луна пряталась. «Сука! — кричал отец. — Шлюха!» Тебе пришлось объяснить мне, как пишутся эти слова, смысл которых я узнал от плохих девочек в школе. По понедельникам и четвергам отец приходил домой пьяным, от него несло силосом. Он рывком распахивал дверь и так тяжело ступал, что трясся потолок (пол в наших спальнях). А когда тебе девять и ты находишься в комнате, где начинают двигаться висящие на стене трафареты больших кораблей — то ли от страха, то ли от шока, то ли от того и другого, меньше всего хочется сидеть там одному. Я ждал, пока берег будет чист, когда мамин плач заглушит звук моих шагов, и бежал в твою комнату, такую спокойную, розовую, наполненную тобой.

Ты ждала меня, не ложилась спать. Поднимала одеяло, чтобы я под него забрался, обнимала меня, когда мне нужна была твоя поддержка. Иногда мы включали свет и играли в «Старую деву». Иногда придумывали истории о привидениях или распевали песенки из телевизионной рекламы, но бывали времена, когда нам оставалось только слушать. И тогда мы слышали, как мама взбирается по лестнице наверх и запирает за собой дверь спальни. За ней, метая громы и молнии, шел отец, и через несколько минут нам приходилось затыкать уши. Мы выбирались из твоей комнаты, на цыпочках спускались вниз в поисках следов ссоры — разбитой вазы, окровавленной салфетки, и тогда мы задерживались подольше. Но чаще всего мы ничего не находили — обычная гостиная, которая создавала иллюзию того, что мы обычные счастливые американские дети.

Когда несколько месяцев спустя мама застала меня в твоей комнате — так случилось, что в то утро мы проснулись позже, чем она, — отцу она говорить ничего не стала. Она перенесла меня, сонного, в мою комнату и велела никогда больше по ночам не ходить к тебе. Но когда все повторилось, мне даже пришлось расплакаться, чтобы меня выслушали. Отец прибежал наверх и рывком открыл дверь моей комнаты. И не успел я задуматься о последствиях, как ты протиснулась под его рукой и встала рядом со мной. «Уходи, папа, — сказала ты. — Ты не ведаешь, что творишь».

На следующий день мама купила мне это устройство. В каком-то смысле оно работало — я мало что слышал из их перебранок. Но я не мог уткнуться тебе в шею, пахнущую детским шампунем и тальком, не мог слышать твой голос, напевающий мне колыбельные. Мне осталось одно утешение — смежная стена у наших комнат, в которую я мог поскрестись условным сигналом, а ты мне ответить. Это единственное, что мне оставалось, да еще шум воды, где нет ни души, шум, который настойчиво вытеснял глухие звуки, когда отец бил маму, а потом обижал тебя, снова и снова.