Джоанн Харрис - Темный ангел

– А он уже здесь?

– Нет, но скоро будет. Нам нужно подготовить тебя к его приходу. Пойдем со мной.

Она без звука повиновалась, и мы вышли из комнаты, держась за руки. Пусть я поступаю правильно, молилась я.

– Сначала нужно сделать так, чтобы он тебя не узнал, – сказала я, ведя ее по лестнице в свою спальню. – Я дам тебе свое платье, потом мы изменим твое лицо и волосы.

– Хорошо. – Очаровательная улыбка не сходила с ее лица. – И мне не будет страшно?

– Нет, – ответила я. – Не будет. Ты будешь сильной и храброй, как я тебе говорила.

– Да…

– Он даже не узнает тебя. А когда спросит, как тебя зовут, что ты скажешь?

– Я Марта.

– Хорошо.

– Это называется хна, Марта, – говорила я, когда мы споласкивали ее волосы. – От этого твои волосики потемнеют, и Генри тебя не узнает. А когда Генри уйдет, мы их помоем, и они снова станут белыми. Договорились?

– Да.

– Теперь я помогу тебе надеть платье. Я его очень давно не носила, я тогда была моложе и стройнее. Красивое, правда?

– Да.

– А потом мы наложим немного пудры и румян на твое личико, и ты будешь выглядеть совсем по-другому.

– Он меня не узнает.

– Нет, ты ведь теперь старше.

Представьте, как изображение с фотографической пластинки переходит на бумагу, становится все темнее, от белого к бледно-золотому, из янтаря в сепию. Представьте, как месяц превращается в полную луну, увлекая за собой приливы и отливы. Представьте, как куколка с треском раскрывает гробницу кокона и показывает свои крылышки солнцу. Скорбит ли имаго по той гусенице, которой было когда-то? Да и помнит ли о ней?

Это неправда. Я не сплю. Знаете, есть люди, которым не снятся сны. Мои ночи здесь, в Хайгейте, – тонкие ломтики забвения, и даже Бог не может войти сюда. И если Бог не в силах приблизиться ко мне, скажите, почему же она должна бродить по моим снам, источая аромат сирени и лжи, мягкая и смертоносная, как отравленный плащ. Я не вижу ее, не чувствую ее волос на своем лице в эти предрассветные часы, не слышу, как шуршит шелковое платье, касаясь ее кожи, не ловлю краем глаза, как она стоит у моей кровати.

Я не лежу без сна, желая ее.

Я думал, что уже перерос поиски Шехерезады. Я вспахал тысячи полей, я познал тысячи девушек… молодых девушек – брюнеток, блондинок, рыжих, простушек и красоток, жаждущих и холодных. Я вторгался в их потаенную плоть, питал их и питался ими. Но Тайна до сих пор ускользает от меня. Каждый раз, вставая с их зловонных кушеток, удовлетворенный и изнасилованный их удушливой страстью, я знал: Тайна существует. Но чем глубже я копал, тем больше отдалялся от истины. Они смотрели на меня пустыми глупыми глазами, голодные, знающие… а Тайна исчезала, как сказочный замок, никогда не задерживалась на одном месте дольше часа. Я начинал понимать султана Шахрияра, который вечером женился, а наутро казнил своих невест, – быть может, как и я, он надеялся постичь часть Тайны в выпотрошенных останках ночных оргий; быть может, как и я, он приползал домой, бледный в безжалостном свете дня, а руки его были испачканы кровью и семенем. Но у нас с ним, братьев по разочарованию, было еще кое-что общее: мы никогда не теряли надежды.

Может, если бы я волшебным образом сумел съежиться до размеров зародыша, нырнуть обратно, в красную темноту матери, может, тогда я разгадал бы Тайну и не пришлось бы губить и разрушать… но я не волшебник. Последней моей неосуществимой мечтой была Шехерезада, что каждое утро возрождается, подобно фениксу, из тлеющих углей моей похоти, несет новую весть о надежде и прощении, каждую ночь новый характер, новое лицо – тысяча и один неразбитый сосуд с эликсиром удивительного библейского могущества… тайна вечной жизни.

Снится ли она мне?

Может быть.

Перед выходом я принял девять гранов хлорала – отчего-то я был напуган, руки тянулись ко рту, как у нашкодившего ребенка. Странные мысли бродили в голове, подобно зловещим предзнаменованиям. Когда я проезжал мимо кладбища, мне померещилась босая детская фигура в белом – она стояла у ворот, смотрела на меня. Я криком остановил возницу, но, оглянувшись, понял, что никакого ребенка нет, просто лунный свет отражается от белого надгробия. Кошка вспрыгнула на плиту и уставилась на меня из темноты сверкающими дикими глазами, она оскалилась на меня, не то пугая, не то предостерегая, – ясной ночью все кажется сверхъестественным. В этом странном состоянии я чуть было не повернул назад, но мною двигало нечто большее, чем обычная похоть, – я не мог вернуться. Дом звал меня.