Моника Али - Брик-лейн

— Когда я брал в жены вашу маму, я сказал себе: она не боится работы. Девушка из деревни. Неиспорченная. Все остальные умные-преумные… — Шану замолчал и посмотрел на Шахану… — Все умные-преумные не стоят и волоса на ее голове.

Биби открыла и закрыла рот. Белые кружевные гольфы сползли гармошкой, показалась пересохшая пыльная кожа голеней. Шахана уже пользуется увлажняющим кремом. Вчера отказалась мыть голову мылом. Требует шампунь.

Назнин взялась за корпус машинки. Шану покачал головой и сияюще ей улыбнулся. Назнин вставила нитку и приступила к работе. Одна штанина, вторая. Закончила, ей захлопали, от аплодисментов Биби чуть не зашлась от восторга, Шану яростно бил в ладоши, а Шахана вскользь улыбнулась и отправилась обратно к себе.

Шану приносил домой мешки с рубашками без пуговиц, авоськи с платьями без отделки, целую коробку из-под жидкого мыла с лифчиками без застежек. Он вынимал одежду, пересчитывал и складывал обратно. Каждые два дня отправлялся за новой порцией. Старомодно проверял качество работы: расстегивал молнии, трепал воротнички, упирая языком то в одну, то в другую щеку. Подсчитывал выручку и забирал деньги сам. Взял на себя роль третьего лица, посредника, решил работать по официальной части и пытался вести себя соответственно. Пару недель лихорадочно высчитывал, какая из швейных работ самая выгодная в денежном отношении. Но отказываться от того, что давали, тоже не мог, поэтому вычисления не принесли ему дохода. Потом начал всерьез наблюдать за ее работой, постоянно был под рукой, подавал нитку, ножницы, совет, заваривал чай, складывал одежду.

— Ты сиди, я все сделаю.

Назнин вставала, разминалась. Подбирала одну из книг, сдувала пыль в надежде, что муж откликнется на зов своего заброшенного дитяти.

— На этой неделе мы хорошо заработаем. — Он вытянул и покусал нижнюю губу. — Не волнуйся. Я обо всем позабочусь.

Целых два месяца Назнин не знала, сколько зарабатывает. Каково же было ее облегчение, когда однажды Шану, впервые с начала ее работы, ушел к себе и потребовал листательницу. На следующий день, в субботу, он соорудил на полу в гостиной из книг что-то вроде крепости и произнес пылкую речь по истории Бенгалии. В воскресенье тщательнейшим образом побрился, размялся немного в костюме перед зеркалом, но из дому так и не вышел. Зато в понедельник его весь день не было дома. Вернулся он, напевая что-то из Тагора. Это был хороший знак.

Вторник и среда прошли по обычному сценарию, и Назнин пришила подкладку к тридцати семи мини-юбкам. Больше шить пока было нечего.

Шану собрал всю семью, с непреклонным видом изгнал из горла пару осточертевших комков:

— Как всем вам хорошо известно…

Взгляд его упал на платье Шаханы. Она подоткнула свою школьную форму под ремень, чтобы приоткрыть бедра. Совершенно не изменившись в лице, она медленно оправила форму.

— Как всем вам хорошо известно, мы решили, всей семьей решили, вернуться домой. Ваша мать делает все, чтобы поскорее сбылась наша мечта посредством древнего и достойного искусства портного. И не забывайте, что именно мы изобрели и муслин, и Дамаск, и все-все остальное.

И вдруг ушла уверенность. Шану посмотрел на дочерей так, словно забыл, кто это. Он вспомнил мысль, только когда его порхающий взгляд остановился на Назнин:

— Да. Итак. Мы возвращаемся домой. С сегодняшнего дня я работаю в «Кемптон каре» водителем номер один шесть один девять, и нашу домашнюю казну ожидает пополнение. Вот и все, что я хотел сказать.

Назнин и Биби захлопали. Надо же, Шану умеет водить машину.

Чтобы рассеять все их сомнения, он вытащил потрепанную бумажку из кармана.

— Водительские права, — сказал он по-английски и внимательно изучил документ. — Семьдесят шестой год. Никогда не вешал их на стену.

Шану стал таксистом и перестал быть третьим лицом. В первый жаркий день года, когда закрывались окна от удушающих ароматов помойки, когда в квартире все гудело в такт несмолкающим трубам, когда Назнин вытерла потоп из засорившегося унитаза, когда она помыла руки и вздохнула, глядя на себя в зеркало, появилось новое третье лицо. Карим. С кипой джинсов на широком плече.

Так он вошел в ее жизнь.

Прислушавшись, она заметила странную особенность. На бенгальском Карим заикается. Когда переходит на английский, чувствует себя уверенней и общается без проблем. Сделав это открытие, Назнин начала заново, с нуля. Присмотрелась. Стоит, широко расставив ноги, сложив руки на груди. Волосы: пострижен почти под ноль, только на лбу — мысок стоячих волос. Джинсы в обтяжку, рукава закатаны по локоть. Нет. Все в порядке. С чего бы ему заикаться на бенгальском?