Галина Северина - Легенда об учителе

— Подождите! Меня забыли! — раздался позади громкий крик. Нас догоняла Ира. Она только что приехала и, не утерпев, побежала в школу.

Смеясь, толкаясь, рассказывая наперебой новости, мы шли по самой середине улицы и наконец запели. Пели многие вокруг нас, и это было естественно в канун большого праздника.

Я смотрела на мигающие разноцветные огни, на развевающиеся в темном небе подсвеченные прожектором флаги и всей душой верила, что ничего плохого в нашей жизни не будет.

Вдруг Светина рука дрогнула у меня под локтем. Я взглянула вбок и увидела Кирилла и Лильку. Они шли нам навстречу. Но лица у них были хмурые, как у ссорящихся людей. Тоже мне, нашли время! Я отвернулась, потому что в этот момент была очень счастлива и видеть мне хотелось только таких же счастливых, как я.

— Дураки! — беззлобно буркнула я.

Света молчала.

«Ой! — внезапно догадалась я. — Так это Кирилл — ее тайная любовь, о которой она никогда никому не скажет! Вот так дела!»

Я снова посмотрела вбок, но Кирилл с Лилькой давно прошли. Вокруг кипела веселая толпа.

— Пойте! Почему замолчали? — крикнула Ира и затянула: —

Я с вызовом подхватила:

— Пой, Света! Пой! — затормошила я приунывшую Свету. Она снова крепко взяла меня под руку.

После праздников неожиданно завернула зима. Выпал снег, и на станцию приходилось идти в обход, мимо Лилькиного дома. Поневоле виделась с нею, но разговора откровенного не получалось. Про уроки да про учителей. Возможно, потому, что с Кириллом у нее что-то не ладилось. Один раз она сказала, что жить стало неинтересно.

— Чушь! — отрезала я. — Ты комсомолка. Займись работой. Хоть вожатой иди в младшие классы!

Лилька посмотрела на меня с сожалением:

— Ничего ты не понимаешь! Правильно Кирилл сказал…

Я недослушала, что сказал Кирилл. Побежала вперед, упала и ввалилась в школу вся засыпанная снегом.

— Ната! Дело есть! — встретила меня в раздевалке Ира, и по ее серьезному лицу я поняла, что случилось что-то важное.

— Понимаешь, — заговорила она снова, когда мы уселись в уголке пионерской комнаты, — Аня уходит из школы…

— Ну и что? — глупо спросила я.

Ира осуждающе покачала головой:

— Во-первых, ее жалко. Мы с нею семь лет вместе учились, общественную работу делали. Характер у нее нелегкий, но в деле никогда не подводила. Сейчас у нее со здоровьем неважно. Поэтому слабее работает.

— И безответная любовь к тому же!

— Глупости! Наговаривают на нее. Еще и поэтому хочет уйти. Злая ты все-таки. Не пойму я тебя! — рассердилась Ира.

Мне и самой стало неловко. Лильке я совсем другое проповедую. А тут…

— Ладно, — примирительно сказала Ира. — Главное не в этом: учком оголяется. Мы с Толей хотим довыборы сделать…

— Но ведь Гриша там! Чем не председатель? — разгадала я ее план. — Меня Толя в вожатые зовет!

— Гриша будет готовить ребят в комсомол. Лучше его политически никто не подкован. В классе у нас тридцать четыре человека, а комсомольцев семь! С уходом Ани остается шесть. Поняла? А вожатых без тебя найдем.

К нам подошел Толя и, наклонившись, зашептал:

— Хочу вам сказать по секрету, что большая заваруха у нас начинается: присылают нового директора!

— А как же Анна Павловна? — пожалели мы, хотя никогда с ней никакого дела не имели, а после истории с Рафиком и вовсе стало неприятно с нею встречаться.

— Да она из прежних классных дам. Для нее тут все чужое. Пионерской работы совсем не понимает. Я ни о чем не могу с ней договориться. Заглянешь в кабинет, а она там кофе пьет с Ниной Гавриловной или Раисой Львовной и возмущается: «Теперь не ученики, а хулиганы! Разве их можно обучать!»

Толя писклявым голосом передразнил директрису. Получилось очень похоже. Мы посмеялись и чуть было не прозевали звонок на урок.

На второй этаж мы поднимались, взявшись за руки, взволнованные готовящимися переменами. У дверей класса нас вежливо пропустил вперед Андрей Михайлович, будто мы светские дамы. Не знаю, как Ира, а я здорово смутилась, стала неуклюжей и, садясь за парту, свалила на пол учебник. Из знакомых мужчин никто так не поступал. Разве что доктор Гиль. Отец мой всегда шел впереди матери. Да и другие. Антон Васильевич, например, считал предрассудком особое внимание к женщинам. «Равноправие так равноправие!» — говорил он. Почему же не придерживается такого равноправия Андрей Михайлович?