Виталий Безруков - Есенин

Есенин изобразил на лице непорочную наивность:

— Мне мстят за вашу доброжелательность ко мне?!

— Если хотите, можно понимать и так… примитивно… В контексте этой борьбы, когда партия, каждый ее член, лавируя между вождями, стремится в то же время быть предан пролетарской идеологии… Ваша поэзия, Сергей Александрович, выступает разменной монетой, с помощью которой, играя в друзей трудового крестьянства или во врагов, можно заработать хорошие очки в аппаратной схватке.

— Я один, что ли? — опешил Есенин.

— Ну, и других крестьянских поэтов… Но именно вас, как самого талантливого из современных русских поэтов, используют во взаимоотношениях между нациями.

— Вот блядь! — вырвалось у Есенина. — В какой омут я попал!

Троцкий засмеялся его непосредственности.

— Да, бляди! Политические проститутки! Образнее и не скажешь! В омут… именно в омут! В омут невидимой, тайной и грязной борьбы за власть попали вы, Сергей Александрович. Но политика не терпит сантиментов: «а-ля гер ком а-ля гер…». У меня к вам одна просьба: не давайте повода для этих провокаций милиции и ВЧК! А в остальном я вам помогу, — он глянул на часы. — Где вы печатаетесь?

— «Красная новь», — ответил Есенин.

— Знаю. Редактор — Воронский. Хороший журнал. Я там тоже печатаю свои статьи. Правда, там же публиковал резкие выпады против меня Вардин… Вы с ним не знакомы? — словно невзначай спросил Троцкий.

— Нет, то есть я познакомился с ним через Анну Берзинь, это было в Кремлевской больнице. Он настойчиво советовал начать работу над темой революции и ее вождей.

— Вождей, конечно, Зиновьева, Сталина, Каменева, Бухарина? — вставил Троцкий. — Ну, а вы? — продолжал выпытывать он.

— Энтузиазма не проявил, — вывернулся Есенин.

— И навлек гнев высокопоставленного большевика?

— Напротив, он даже предложил поселиться в его великолепной квартире.

Троцкий насторожился.

— Но я отказался. Не желаю быть обязанным.

— Как всегда, вы поступили опрометчиво, Сергей Александрович! И скоро это почувствуете, последствия не заставят ждать… — Он отошел к столу, сел на стул, потянулся и, не стесняясь, широко зевнул. — Извините, не высыпаюсь! Дел по горло!

«Лев разинул пасть, — насмешливо подумал Есенин. — А зубы-то у тебя вставные…»

И отчаянно, словно ныряя в этот «омут» с головой, спросил с неподдельным трепетом:

— Лев Давидович, только откровенно… Вы лично считаете меня антисемитом?

— Ну вот! Опять на колу мочало… — Не сразу нашелся Троцкий. — Глупость! Знаете, Сергей Александрович, стоит мне лишиться своего могущества, как эти сосновские, устиновы, бухарины не стесняясь и меня обвинят в русофобии. Они будут спрашивать со страниц газет и прочих изданий: «Может, происхождение Бронштейна-Троцкого мешает поверить в историческую возможность русского народа?» Никакой вы не антисемит, так же как я никогда не был и не буду русофобом… — Как бы отвечая уже не Есенину, а более серьезному и грозному оппоненту, Лев Давидович вновь превратился в «трибуна» вождя революции. — Просто работает система, созданная Лениным для захвата и удержания власти любой ценой. И эта система, в создании которой и я принимал активное участие, сумела разрушить Российскую империю не потому, что она более эффективна и совершенна, а потому, что ее набор средств борьбы за власть не имеет никаких морально-этических ограничений. И эта игра на национальных чувствах — лишь небольшое и не самое ужасное средство для выживания! — Троцкий поглядел на часы. — И хватит об этом! Хотите издавать журнал?

— Это так неожиданно, Лев Давидович, — опешил Есенин, не ожидая такого поворота.

— Ну почему же… Не надоело зависеть от Воронских, Устиновых и прочая, прочая? Начинайте свое дело! Денег я дам, сколько потребуется, только определитесь, с кем вы, Есенин! Но… если в вашем творчестве не произойдет поворота, ваш поэтический путь для меня закончится, вы меня поняли?

— Понял, — коротко ответил Есенин. В голубых глазах его блеснули льдинки, зубы крепко сжались.

— И еще, Сергей Александрович, — продолжал Троцкий тоном покупателя, уже совершившего выгодную сделку. — Хотелось бы убедить вас, Есенин, что современный революционный художник не должен обращать слишком много серьезного внимания на тяготы жизни народа, его нищету или просчеты властей. Поэту следует устремлять свой взгляд в будущее, в то время, когда мировая революция объединит все народы в одну счастливую семью. Вы должны дать людям надежду, что все испытания и страдания их не будут бесконечными. Вот я лично… Я лишен меркантильных забот о своем собственном очаге! — Тут Есенин непроизвольно оглядел огромный кабинет Троцкого. — Будьте и вы выше быта и работайте ради светлого будущего.