Виталий Безруков - Есенин

— Я понял, — упрямо наклонив голову, как перед дракой, повторил Есенин.

— Так что поняли?

— Я… Я Божья дудка! — произнес Есенин с отчаянием.

Троцкий опять устало снял пенсне.

— Теперь уже я ничего не понял. Что значит «Божья дудка»?

— Я не разделяю ничьей литературной политики. Она у меня своя собственная. Я сам! Пишу, как дышу. Как говорят мужики у нас в Константинове, «че вдыхаю, то и выдыхаю». Понимаете, Лев Давидович? Северный крестьянин не посадит под свое окно кипарис, ибо знает закон, подсказанный ему причинностью вещей и явлений.

«А этот крестьянин «в цилиндре» не так-то прост… Видно, сколько волка ни корми… — Промелькнуло за стеклами очков Троцкого. — Ну что ж… Дышите, Есенин, дышите… Только не задохнитесь ненароком…»

— Все! До свидания! Надеюсь на вашу крестьянскую смекалку. Думаю, она вам подскажет, «че вдыхать и че выдыхать». Обращайтесь прямо ко мне или к Блюмкину. О нашем разговоре никому не «выдыхайте». Даже Бениславской… Хорошая девушка. Я слышал о ней от своего сына, Льва Седова… Эх, молодость, молодость! До свидания, Есенин, — попрощался Троцкий, демонстративно заложив руки за спину. И добавил вслед уходящему легкой походкой поэту: — Вам бы лучше уехать из Москвы, если предоставится такая возможность.

Выйдя из кабинета, Есенин увидел спешащего ему навстречу Блюмкина.

— Уже поговорили?

— От души. Денег предложил на издание журнала! — побледнел Есенин от ярости, вспомнив разговор с «трибуном революции».

— Я же говорил, — самодовольно ухмыльнулся Блюмкин. — Ну, а ты как?

— А я ни КАК и ни СИК!.. Я просто дышу, Яков Блюмкин, как Божья дудка. Тебе этого не дано понять!

— Нет, я понял. Понял, — озверел Блюмкин, как накануне в гостинице «Савой». — Зря я тебя из тюрьмы вызволил, Есенин, зря! Жалко, осечка вчера вышла, — крикнул он вслед удаляющемуся по коридору Есенину.

— И сегодня тоже, — обернулся Есенин. — Но за тобой это не заржавеет, Яша! Член Иранской компартии… Еще все впереди, я надеюсь! — И не осознавая, где он и кто сейчас вокруг него, или, наоборот, все прекрасно понимая, прочел на ходу, громко, с вызовом:

Был холодный, ветреный зимний вечер февраля 1924 года. Ветер несся по улицам и переулкам, то затихая, то снова усиливаясь, лохматил лошадиные гривы, вырывал клочки сена с возов. От его порывов хлопали входные двери и гремело оторванное железо на крыше. В свете качающихся фонарей снежные хлопья летели косо, быстро наметая сугробы.

Есенин и молодой ленинградский поэт-имажинист Вольф Эрлих шли по переулку, подняв воротники и придерживая рукой шапки. Есенин, стараясь перекричать вьюгу, шутливо выговаривал ему:

— Вы там у себя кричите: «Есенин, Есенин!..» В сущности говоря, каждое ваше выступление против меня — бунт!.. Что будет завтра — мы не знаем, но сегодня я вожак! Вот! — он вынул руку из кармана и показал массивный перстень, надетый на большой палец правой руки. — Видал?!

— Это же как у Александра Сергеевича?! — догадался Эрлих.

— Точно! Только ты никому не говори. Они — дурачье. Сами не догадаются, а мне приятно…

— Ну и дитё же ты, Сергей! А ведь ты старше меня.

— Да я, может быть, только этим и жив! — засмеялся Есенин и, сделав приятелю подножку, ткнул его в сугроб.

— Дурак вы, Есенин, и шутки ваши дурацкие, — заверещал Эрлих, выбираясь из сугроба.

Есенин снял шапку и стал отряхивать приятеля, поглядывая по сторонам. Когда они шли по переулку, Есенин заметил, как от подъезда дома напротив отделилась человеческая тень и на некотором расстоянии стала следовать за ними, изредка пропадая в подворотнях. «Вряд ли случайность», — подумал Есенин. И сейчас, озорно пошутив над Эрлихом, он уверился в своем подозрении. Человек в кожанке и такой же фуражке, избегая освещенных окон на первых этажах, пряча свое лицо в поднятый воротник, следовал за ними, не приближаясь и не отставая.

— Ну, наконец-то! Все как и обещано! Глянь, Вольф! За нами следят, — засмеялся Есенин коротко и невесело, нахлобучивая свою шапку на самые брови.

— Что за бред? — спросил Эрлих, вытряхивая попавший за шиворот снег. — Не преувеличивай, пожалуйста, свое значение, Сергей! Кому мы нужны? Что, у них других забот мало, за поэтами следить?

— А ты оглянись незаметно, — посоветовал Есенин. — Он давно идет.

Когда они вышли на Арбат, Эрлих обернулся, как бы от порыва ветра и увидел спешащего за ними человека.