Виталий Безруков - Есенин

Катя беззвучно заплакала.

— Может, ему опять в больницу лечь? Я поговорю с Анной Абрамовной: она поможет, у нее связи… Ну что тут поделаешь, такой вот он!

— С Миклашевской у него было что-то? — неожиданно спросила Софья.

— С какой Миклашевской? — замерла Катя.

— Не притворяйся, я все знаю…

— Ах, с этой актрисой! — Катя вытерла слезы. — Не-е-ет! Стихи только посвящал, а так ничего, честное слово!

Софью охватила нервная дрожь.

— Всем своим шлюхам стихи посвящал! А мне?.. Мне! Паранджу!! Чадру мне! — Она истерично захохотала и, схватив со стула паранджу, бросила ее на пол и стала топтать.

Есенин сидел в кухне на подоконнике и, глядя в окошко, как затравленный зверь, курил одну за другой свои любимые сигареты «Сафо». Увидев входящего Наседкина, обрадовался и заговорил сдавленным голосом:

— Вася, друг, ты понимаешь меня? Не могу! На Кавказ уехал… думал, может соскучусь! Какое там! — махнул он безнадежно рукой. — Все прахом, Вася! Ты видишь: не клеится семейная жизнь!.. Здесь все заполнено «великим старцем»… он везде: и на столах, и на стенах; слава богу, на потолках нет! Это душит меня!.. Теща эта… блядь, ненавидит меня! Как же! Графиня! Родственница генерала Дитерихса, что у Колчака фронтом командовал. А? Ни хера себе родственница?! Бежать хочу, — с жаром исповедовался он другу, — но куда? Куда? Жизнь прожил, угла своего нету… Не-е-ту! Вон, из Госиздата прислали: срочно сдавать рукопись собрания сочинений в окончательном виде! Собрания, Вася! Я сам классиком становлюсь, а тут эта борода… мать ее не замать!

— Если невмоготу здесь, живи у меня…

— Ладно, когда припрет совсем… — Есенин слез с подоконника. — Хочешь выпить? А? У меня есть! — Он на цыпочках вышел в прихожую и вернулся с бутылкой водки. — Давай прямо из горлышка! — Он сделал несколько глотков и протянул бутылку Василию.

— Нет, не буду! — наотрез отказался Наседкин. — И тебе, Сергей, хватит, — попытался он забрать бутылку у Есенина, но тот спрятал ее за спину:

— Не лапай! Не хочешь пить — не пей! Ты!! Ты-ы-ы! — злобой полыхнули есенинские глаза, и Наседкину стало не по себе. Он знал, что рука у того тяжелая и может он ударить чем ни попадя. — Сволочи вы все, нет у меня друзей!.. Друзей нет, дома нет… жены… — он поморщился, — жены тоже не-е-ет! Разве это жена? — кивнул он в сторону столовой. — Подстилка! С Пильняком была!.. Я что, не знаю! А-а-а! — брезгливо поморщился Есенин и снова жадно глотнул из бутылки. Вытерев губы, он сполз по стенке спиной и присел на корточки.

— Только двух женщин любил: Изадору и Зину… любил! Любил! — И, словно прогоняя какие-то нахлынувшие воспоминания, замотал головой: — А теперь вот люблю… в голубом!

— Может, тебе правда полечиться, Сергей? — осторожно заговорил Наседкин. Есенин поглядел на него снизу вверх мутными глазами.

— В сумасшедший дом хотите меня запрятать? — прищурился он. — Надоел всем? Так и скажите! Правильно! Надоел! — Он тяжело вздохнул. — Я сам себе надоел, Вася! Как же мне тяжело! — Он отставил бутылку и закрыл лицо руками. — Слушай, я прочту…

Есенин отнял руки от лица и посмотрел на Наседкина абсолютно трезвыми глазами. Действительно, с ним происходила такая метаморфоза: когда он читал свои стихи, в голове наступало просветление. Потрясенный Наседкин не мог скрыть своего изумления.

— Как ты можешь так, Сергей? Пьешь и пишешь такие стихи!

— Пьяный я никогда не пишу, запомни!.. Читать… да! Но писать! Ни-ког-да!.. А стихи… Я сам удивляюсь… прет черт знает как! — Он, довольный, засмеялся. — Не могу остановиться! Как заведенная машина!

— А я так не могу! Я постоянно чувствую в себе неуверенность, — признался Наседкин.

— Стели себя, и все пойдет хорошо! Стели чаще и глубже… — Язык у Есенина стал немного заплетаться, глаза опять сделались хмельными, и в них заплясали чертенята. — Любишь Катьку? — вдруг спросил он ни с того ни с сего.