Виталий Безруков - Есенин

— А вы кто такая? — обернулся к ней милиционер.

— Я его жена, Толстая-Есенина. Объясните, пожалуйста, что случилось.

— Успокойся, Соня! Ерунда какая-то! — Есенин опустил свою поклажу.

— Нет, не ерунда, графиня Толстая! — ехидно заговорил Левит, подойдя к ним. — Ваш муж всю дорогу пьянствовал и хулиганил, и теперь его арестуют.

— А вы тут при чем? — оттеснил Левита Наседкин. — Вас не спрашивают! Идете — и идите себе на здоровье!

— Я-то как раз при чем! — не уступал Левит, брызгая слюной на окружающих. — Он меня оскорблял, называл «жидовской мордой». За это знаете что полагается!

Дипкурьер Рога, проходя мимо милиционера, остановился:

— Если вы его отпустите, я потребую от Наркомата иностранных дел, чтобы он обратился в прокуратуру. Есенина надо привлечь к уголовной ответственности!

— Ошалел, товарищ! — Наседкин повертел пальцем у виска. — Уголовное дело за мелкое хулиганство?

Катя схватила Есенина за руку и заплакала:

— Сереженька, да что они к тебе привязались? Не отпущу!

Илья угрожающе встал перед милиционером:

— Куды вы его? Брат, не ходи!

— Успокойтесь, товарищи! Никто вашего мужа, товарищ графиня, арестовывать не собирается! На это нет санкции! Мы только составим протокол и отпустим. Пройдемте! — Милиционер зашагал к зданию вокзала.

Есенин отдал чемодан Илье, а Василий взял корзину с фруктами.

— Ничего, я сейчас! — кивнул он и поспешил следом.

Остановившись у двери, за которой скрылись Есенин с милиционером, все четверо молчали, с тревогой поглядывая друг на друга. Но вот дверь распахнулась, и вышел улыбающийся Есенин.

— Делов-то, а шуму-гаму!.. Чего вы перепугались, родные мои?

— Оттого и перепугались, что родные! — прижалась к нему сестра.

— Соня, ты чего молчишь?

— Хорошо, что так легко отделался, Сергей! Ладно, едемте домой! Илья, возьми вещи! Вася, поймай извозчика! — распоряжалась она по-хозяйски. Когда уже они вышли на привокзальную площадь и сели в коляску, Софья поцеловала его в щеку: — Ты посвежел, хорошо выглядишь! Почему так мало писал мне?

В ее голосе, в манерах чувствовалась природная воспитанность, которую она даже подчеркивала своей сдержанностью. И если раньше Есенин старался не замечать этого, то сейчас, после длительной разлуки, она показалась ему фальшивой и чужой.

— Работал! Много написал нового. В Госиздате собираются печатать полное собрание моих произведений. Я получил вызов от Евдокимыча. — Настроение у Есенина испортилось. Он спросил, равнодушно глядя по сторонам: — А чего Бениславская встречать не пришла? Это на нее не похоже!

— Замуж она собралась, — ответила Софья.

— Замуж? — удивился Есенин. — Не за Покровского ли? У них любовь давнишняя!

— Нет, у нее серьезный роман со Львом Седовым… Да, да! — кивнула головой Толстая. — С сыном самого Льва Давидовича Троцкого!

— Шени дэда! — матюкнулся Есенин понравившимся ему грузинским ругательством. — Твою мать!

— Сергей! Прекрати ругаться как извозчик! — сделала ему замечание Толстая.

— Да ладно тебе, графиня! — отмахнулся Есенин. Известие о замужестве Бениславской взбесило его: — Лярва! Значит, была слежка… У-у-у! Болото пакостное!

— Успокойся, Сергей, тебе что? У нас своя жизнь, у нее своя!..

Когда коляска подкатила к мрачному высокому дому в Померанцевом переулке, где находилась квартира Толстой и где отныне на правах мужа поселился Есенин, Софья пригласила всех отметить его приезд. Илья подал ей руку, и она, выйдя из коляски, не оборачиваясь, пошла к подъезду.

— Илья! — позвал брата Есенин. — Вот деньги, сгоняй за бутылкой, только чтоб Сонька не видела!

— Может, не надо, брат?.. Ладно, я схожу! Тебе водку?

— Да! — кивнул Есенин и, обняв сестру и Наседкина, зашагал следом за женой.

В большущей столовой, более похожей на музей, все стены были увешаны портретами Толстого, разными сувенирами и молитвами, написанными рукой самого Льва Николаевича. Катя с Наседкиным, чинно восседая на старинных стульях с высокими резными спинками, неторопливо пили чай из изящных фарфоровых чашек, осторожно держа их двумя пальцами, и притом мизинец оттопыривали далеко в сторону: «для культурности».

— Сергей, тебе налить еще чаю? — церемонно спросила Софья, видя, как Есенин уставился на единственную бутылку вина на столе.

— Чай не водка, много не выпьешь, — грубо пошутил он. — Я лучше вина выпью, «Мукузани»… Для вас вез… а вам, вижу, не нравится. — Он торопливо налил себе полный бокал и выпил.