Виталий Безруков - Есенин

— Так много и легко пишется в жизни очень редко. Может, до весны и не возвращаться? — рассуждал он сам с собой, глядя на черновик лежащей перед ним новой поэмы «Цветы». — Хорошо, — радовался Есенин. — Я понял, что такое поэзия!

Но все-таки настал тот день, когда Есенин почувствовал, что он должен бежать из Баку куда-нибудь в другое место.

— Гости, гости, гости, хоть бы ты меня спас от них, — обратился он к Чагину. — Что они пьют, хрен с ними, но ведь я тоже с ними пью! Какая уж тут работа?!

И Чагин, сославшись на личное распоряжение самого товарища Кирова, действительно поселил поэта в бывшем ханском дворце. Теперь он в одиночестве бродил по огромному саду, разглядывал фонтаны и всяческие восточные затеи. Мимо, наклонив голову, проходили женщины в парандже, и казалось Есенину, что он уже вечность здесь, среди буйства восточной красоты. В голове родились строчки:

Но в конце концов эта тишина и покой «райских кущ» разбудили в нем на время забытое чувство одиночества. Появилось ощущение, будто ему все время кто-то мешает и он кому-то мешает, будто он перед кем-то виноват и перед ним — тоже.

«Да! Попал в обитель дальнюю трудов и чистых нег!» — с тоской подумал он, глядя на фонтан. Склонив голову над желобом, по которому текла в водоем, сверкая на солнце, чистая прозрачная вода, он подставил голову под струю, словно желая отрезвиться, скинуть «дремотную Азию». Неслышно подошел Чагин с подносом, уставленным вином и фруктами.

— Не простудись, Сергей, вода здесь ледяная! — предупредил он.

Есенин резко поднял голову.

— Все, Петр! Не могу больше! — По лицу его стекала то ли вода, то ли слезы. — В Москву хочу! Все мне здесь опостылело… Черного хлебушка хочу… Русского хлебушка!

Чагин усмехнулся.

— По московским кабакам стосковался? Видно, сколько волка ни корми — он все в лес смотрит. Что ж, езжай!

прочел Есенин отрешенно. — Стосковался я! Ну, ты же русский, Петр, ты должен меня понять…

— Да езжай, черт с тобой! Езжай! — взорвался Чагин. — Киров велел беречь тебя… А как я тебя отсюда… в Москве беречь буду? У меня прорва дел… А здесь ты под боком… рядом. Может, в Индию смогу тебя отправить… А?

Есенин обнял Чагина.

— Спасибо, друг, но нет! Домой! Домой! В Москву-у-у!

«У-у-у!» — прогудел паровоз, увозя Есенина из добровольной кавказской ссылки. На перроне, когда Есенин садился в вагон, пассажиры его узнали, и теперь, стоило ему на минуту появиться в коридоре, как словно по команде открывались двери других купе и бритоголовые красные командиры выглядывали, осматривая его с головы до ног. Вагон охранялся чекистами — ведь ехала номенклатура.

Как и предвидел Чагин, скандал разразился уже в поезде. Когда за окнами стали проплывать подмосковные леса и деревеньки, Есенин вышел из купе, наглаженный, надушенный, в крахмальной рубашке и лакированных ботинках. Проходя мимо двух военных, улыбнувшись, спросил:

— Как Москва, скоро?..

Но те, не удостоив его ответом, отвернулись к окну. Вагон качнуло, и Есенин нечаянно толкнул военных.

— Простите! — извинился он.

— Поосторожней, товарищ! — жестко заметил один.

— Есенин… — подсказал, улыбаясь, Есенин. — Я Есенин!

— Все равно, не шатайтесь!

— Вагон качнуло…

— Это вас качает, товарищ…

Есенин махнул рукой и открыл дверь в тамбур. Стоящий там охранник остановил его:

— Товарищ, хождение в другие вагоны запрещено.

— Мне надо, — растерялся Есенин, — я хочу пройти в вагон-ресторан.

Но охранник загородил собой дверь.

— Есть приказ начальства закрыть двери. Скоро Москва.

— Я ненадолго… пусти! — попросил он, улыбнувшись. — Я Есенин!

— Да хоть бы кто, не велено пускать, и все, — упрямо твердил охранник.

В тамбур, доставая на ходу папиросы, вошел дипкурьер Р о га.

— Товарищ! — обрадовался охранник. — Вызовите милицию! Вот Есенин не подчиняется приказу: рвется в вагон-ресторан.

— Товарищ Есенин! — высокомерно произнес Рога, прикуривая папиросу. — Правило для всех одно: нельзя — значит, нельзя! И потом, — пыхнул он дымом, — вам и так достаточно. Здесь не кабак! Потрудитесь вернуться в вагон!

Этот высокомерно-приказной тон, с каким были сказаны эти слова, подействовал на Есенина, как красная тряпка на быка.