Гарри Гордон - Обратная перспектива

Плющ презрительно выкатил нижнюю губу, сказал высоким голосом:

— Неужели Плющик будет стоять просто так, и курить, как поц. Ой, извини.

— Ничего, — сказал Лёня и нырнул в магазин.

— Понимаешь, Лёня, — сказал Плющ, принимая стопку, — у меня жизнь високосная.

— Это как?

— А сколько я ни проживу, это будет на один день больше. Такой подарок. Уж не знаю, за что.

«Как бы этот день не оказался сегодняшним, — подумал Лёня и внимательно посмотрел на Плюща. — Да нет, ничего, порозовел даже, повело немного, но это от солнца».

— Зайдёмте в магазин. Я вас представлю.

— Рональд, — торжественно сказал Пац. — Константин Дмитриевич будет захаживать в ближайшее время. Ему — как мне. О’кей?

— Говно вопрос, — кивнул Рональд.

— Это детская, — показывал Леня, — туда можно не заходить. Вот здесь, — он приоткрыл дверь, — вы будете спать, как белый человек. Кровать двуспальная. Тёлок водить можно, но только осторожно.

Плющ понимающе кивнул.

— А это гостиная. Диван. Телевизор. Книжек, правда, почти нет. Все дома.

— Я, Лёня, книжек не читаю, — горделиво сказал Плющ. — Там буковки маленькие. Лучше скажи мне, Пац, кто написал: «И беспамятство клюкою мне грозит из-за угла?»

Лёня пожал плечами:

— Наверное, Пушкин. А что?

— А то, что мне этого достаточно. Зачем мне книжки?..

«Надо же, трезвый совсем», — подивился Леня.

— Только, Константин Дмитриевич, пожалуйста, в спальне — не курить. Хорошо? А то ей потом занавески воняют.

— А она у тебя кто?

— Так… Экономист. Пошли дальше. Кухня. Газ умеете включать? Посуду найдёте, если что.

Лёня открыл холодильник. Плющ разглядел курицу в целлофане, палку колбасы, консервные банки, ещё что-то…

— На первое время, — сказал Леня. — Ну да я буду наезжать, если не возражаете, и звонить, конечно. Ну, всё, кажется.

— Всё, всё, — нетерпеливо сказал Плющ, — поезжай, давай. Большое спасибо.

Неужели один, в кои-то веки! Плющ сел на диван и запрыгал на тугих пружинах. Вышел во двор. Главное — никуда не спешить.

Внизу, под обрывом, сквозь шелест листвы погромыхивало море. К морю — завтра, вечереет уже, а всего — часа четыре пополудни.

— Какое, в жопу, море, — сказал бы Лелеев. Кто такой Лелеев? Надо бы Снежане позвонить, беспокоится, наверное. Так звонили уже, от Коренюка. Вот уж поистине — и беспамятство клюкою…

Так. Сейчас — ничего не предпринимать. Плющ походил по участку, попытался качнуть старую черешню, увидел смолу на вишне, обрадовался. С трудом сковырнул и сунул в рот, но тут же выплюнул — жевать нечем. Вот, Снежана, зараза, говорил же — зубы важнее. Опомнился и рассмеялся.

Позеленело небо над черепичными крышами, туча ворон поднялась с проклятиями, перелетела через небо и исчезла. Море стало слышнее, поднялся ветер, посвистывал в тонких злаках.

Плющ разделся, лёг, натянул на себя одеяло, но тут же встал. Перерыл кухонные полки, порылся в душевой и, разочарованный, улёгся обратно. Грелки в доме не оказалось.

Среди ночи он проснулся от грохота. Кто-то ходил по железной крыше. Ходил беззастенчиво, топал ногами, падал, замирал ненадолго и снова ходил.

«Ну, Лёня…» — процедил Плющ, прокрался босиком в кухню, нащупал на гвоздике секачку. Подтянул трусы и как можно тише приотворил входную дверь.

Холодный ветер мотал кроны деревьев по звёздному небу, звёзды были крупные, слезящиеся, навыкат.

Горстями, пригоршнями, вёдрами срывались с высокого дерева грецкие орехи, лупили по железу крыши, подпрыгивали, некоторые даже раскалывались.

«Ну, Лёня…» — рассмеялся Плющ, набросил курточку и закурил. Он ползал на коленях при слабом свете приоткрытой двери, собирал почти на ощупь законченные прохладные изделия тёплой природы и складывал их в кучку, по-хозяйски.

На рассвете закричал, как ни в чём не бывало, доисторический петух на дальнем хуторе. Солнечный луч тыкался в хрустальный дамский флакончик на полочке, флакончик ёжился, уворачивался, трепетал и повизгивал.

Плющ спустился к морю и задохнулся. Ветер утих, но воздуха было так много, что он не помещался в пространстве, в самом себе, горчил и становился почти непригодным в своём совершенстве.

Море было белое от жёлтой пены, только на горизонте чернела неуместная полоса.

По твёрдому мокрому песку, отливающему спелой сливой, похаживал без дела мартын, иногда останавливался, замирал, вглядываясь в своё бледное отражение.

Боком по галечным ступенькам, одна за другой спустились две приезжие бледные тётки, сбросили халатики и куда-то побежали в одинаковых синих купальниках.