Гарри Гордон - Обратная перспектива

— Красиво, падла, — встряхнулся было Плющ, но призрак коммунального примуса был так непрозрачен, и так внятно доносился сквозь жизнь соседский утренний кашель, что все недавние десятилетия — с моментами славы, толпами иностранных коллекционеров, все радости и замешательства, гордость забвения, томительность нищеты, и бабы, бабы — показались ему сном на солнцепёке — сладостным и мучительным.

В мастерской Коренюка пахло увядшим ультрамарином, по стенам висело несколько ранних холстов хозяина, прочие стояли аккуратным рядком на стеллаже. Чувствовалось, что здесь давно уже ничего не происходит, и накануне была уборка, с антикварных вещей, найденных когда-то на знаменитых одесских помойках, когда новое поколение впервые предпочло «пепси» мещанскому быту, стёрта пыль. Диван, на котором Плющу предстояло ночевать, был аккуратно покрыт клетчатым пледом.

Степан Коренюк с чёрно-белой бородой и в белой рубашке сидел за столом и пил зелёный чай. Он встал навстречу вошедшим, степенно обнял Плюща, три раза коснулся бородой его щеки. Плющ не знал, какого рода отношения ему предстоят, и решил задать тон первым:

— Здорово, Стёпа, а где, падла, фанфары?

Коренюк без улыбки отвечал, что жизнь пошла нелёгкая, радоваться нечему, но для него, для Плющика, как для дорогого гостя, будет сделано всё — и общение, и отдых, и даже возможность поработать, если захочет.

Общение началось уже через несколько минут — пришёл Пасько, снисходительно улыбнулся и сел на диван. Пасько вот уже сорок лет был женат на еврейке, и успел возненавидеть всех людей, оптом и в розницу.

Пришли молодые братья Лялюшкины, сыновья покойного художника. Забежал телеведущий Феликс, толстяк с жадными и опытными глазами.

— Феликс, а где же твоя камера? Ты что, готов упустить шанс?

Феликс засмеялся:

— Нет, Плющик, ты от меня не уйдёшь. Мы запишем интервью в студии. На двадцать пять минут.

— Что ты, Феликс, у меня же столько слов не наберётся…

— Ничего. Я подскажу.

Появилась незнакомая журналистка. «Страшная какая», — удивился Плющ. У неё было зыбкое глицериновое лицо, в котором свободно плавали тёмные глаза.

«Я понял. Вот в таких деталях и кроется дьявол».

— Что-то я, ребята, не догоняю, — прервал холодную паузу Константин Дмитриевич и закашлялся. — Мы будем что-нибудь пить?

— Плющику, Плющику, — вздохнул Коренюк. — Я давно уже не пью. Врачи запрещают.

Он заметил ехидную улыбку Пасько, и продолжил:

— Но ради твоего приезда…

Младший Лялюшкин сорвался с места. Плющ потянулся к карману.

— Денег дать?

Лялюшкин на ходу сделал отстраняющий жест.

— Только не надо ностальгического шмурдила, — крикнул Плющ вдогонку, — водки возьми.

Лялюшкин принёс много, и водки, и вина.

Пришёл Кизимов, и Плющ искренне обрадовался, даже выдохнул вслух. Лёня Пац отозвал его в сторонку.

— Константин Дмитриевич, я сейчас тихонько слиняю. Вот, возьмите мобильник. Умеете пользоваться? Вот здесь, в меню, забит мой телефон. Звоните в любое время. Карточка местная, поэтому в Москву надо звонить через код. И это дорого. Ну, ничего, ещё купим.

Он тронул Плюща за плечо и скрылся.

— До чего трогательный пацан, — заметил Плющ.

— Да уж! — захохотал Пасько.

— А где, — вспомнил Константин Дмитриевич, — Зелинский? Жив, хотя бы?

— Он теперь труднодоступен, — улыбнулся Кизимов, — как и подобает главному историку Одессы.

— Понятно, — засмеялся Плющ, — я для него ещё слишком живой.

— Что вы, Константин Дмитриевич, — округлили глаза Лялюшкины, — он будет рад вас видеть. Спрашивал уже. А на выставку придёт обязательно.

О выставке, оказалось, уже договорились в Музее западного и восточного искусства, октябрь у них свободен. В любой момент, по мере готовности.

Тут же условились, что Лялюшкины займутся оформлением работ завтра же и открытие можно назначить число на двадцатое.

— Ты бы рассказал что-нибудь, — заметил Коренюк, выщипывая губами вино из рюмки. — Кстати, как там Карлик, всё стихи пишет?

— Нет, почему. Серьёзным художником заделался. Недавно написал Голгофу. Три метра на сто семьдесят. Для жены президента.

— Что, и мастерская хорошая?

— Ничего. Метров сто двадцать. С верхним светом. Правда, не в самом центре, а в Сокольниках. В лесу, можно сказать. Только он, в основном, в поместье своём сидит, на реке Медведице. Он купил это поместье на Горьковскую премию, дали ему такую за книжку рассказов.

«Понятно, — подумал Коренюк, — всё, что говорит Плющик, надо делить на два. Но даже если поделить…»