Дино Буццати - Избранное

Мне было уже сорок лет, и я буквально упивался собой, на всех парусах носясь по морю успеха, как вдруг в один прекрасный день прозрел. Мировая слава, панегирики, почести, популярность, международное признание — а именно к ним я стремился всей душой — вдруг предстали мне в неприкрытом своем ничтожестве.

Материальная сторона славы меня не интересовала. Я к тому времени был уже достаточно богат. А все прочее?.. Овации, упоение триумфом, пленительный мираж, ради которого столько мужчин и женщин продали душу дьяволу? Каждый раз, когда мне доводилось вкушать лишь крупицу сей манны небесной, я ощущал во рту горький, тошнотворный привкус. Что есть наивысшее проявление славы, спрашивал я себя. Да просто когда ты идешь по улице, а люди оборачиваются и шепчут: смотри, смотри, вот он! И не более того! Причем, заметьте, даже это весьма сомнительное удовольствие выпадает лишь на долю выдающихся политических деятелей либо самых прославленных кинозвезд. А чтобы в наши дни обратили внимание на простого писателя — уж и не знаю, что должно произойти.

К тому же есть и оборотная сторона медали. Знаете ли вы, в какую пытку превращается повседневная жизнь знаменитого писателя: бесконечные обязательства, письма, телефонные звонки почитателей, интервью, встречи, пресс-конференции, выступления по радио и тому подобные вещи. Но не это меня страшило. Гораздо больше настораживало и беспокоило другое. Я заметил, что каждый мой успех, лично мне почти не приносивший удовлетворения, многим причиняет глубокие страдания. О, какую жалость вызывали у меня лица друзей и собратьев по перу в самые радужные моменты моей творческой жизни! Отличные ребята, честные труженики, связанные со мной старинными узами дружбы и общими интересами, — ну почему они должны страдать?!

И тогда я взвесил все разом и осознал, сколько боли приносит окружающим одно мое страстное желание преуспеть во что бы то ни стало. Каюсь — прежде я об этом не задумывался. И, задумавшись, почувствовал угрызения совести.

А еще я понял: если и дальше буду продолжать восхождение, то обрету на этом пути новые пышные лавры. Но у скольких людей при этом будет тоскливо и мучительно сжиматься сердце, а разве они это заслужили? Мир щедр на страдания всякого рода, но зависть оставляет самые глубокие, самые кровоточащие, долго и с огромным трудом зарубцовывающиеся раны, заслуживающие безусловного сочувствия.

Я обязан искупить свою вину — вот что. И тогда я принял окончательное решение. Мне дано — слава богу — сделать много добра. До сих пор я, баловень судьбы, все больше огорчал себе подобных, а теперь начну утешать и воздам им сторицей. Положить конец страданиям — это ли не радость? И разве радость не прямо пропорциональна предшествующему ей страданию?

Надо продолжать писать, не замедляя рабочего ритма, не создавая впечатления добровольного отступничества: последнее было бы слабым утешением для моих коллег. Нет, надо всех одурачить, ввести в заблуждение, утаить талант в самом расцвете, писать все хуже и хуже, притворившись, что вдохновение иссякло. И приятно поразить людей, ожидающих от меня новых взлетов, падением, крахом.

Задача легкая лишь на первый взгляд. Ибо это только кажется, что создание вещей серых, откровенно посредственных не требует больших усилий. На самом деле все значительно труднее, и тому есть две причины.

Во-первых, мне предстояло раскачать критиков, заставить их преодолеть привычку к восхвалению. Я к тому времени принадлежал уже к категории маститых писателей, с прочной репутацией, высоко котирующейся на эстетической ярмарке. Воздавать мне почести стало уже правилом, требующим строгого соблюдения. А критики — известное дело, — если уж разложат все по полочкам, поди заставь их отступиться от собственного мнения! Заметят ли они теперь, что я исписался, или так и будут упорствовать в своих льстивых оценках?

И второе. Кровь — тоже ведь не водица. Думаете легко мне было обуздывать, давить в себе неудержимый порыв гения. Как бы я ни старался казаться банальным и посредственным, свет одаренности с его магической силой мог просочиться между строк, вырваться наружу. Притворяться для подлинного художника мучительно, даже если хочешь казаться хуже, чем ты есть.

И все-таки мне это удалось. Годами укрощал я свою неистовую натуру. Я научился так тонко и изощренно симулировать бездарность, что одно это могло служить доказательством великого таланта. Я писал книгу за книгой, все слабее и слабее. Кто бы мог подумать, что эти вялые, невыразительные, лишенные образов и жизненной достоверности суррогаты вышли из-под моего пера? Это было медленное литературное самоубийство.