Алекс Престон - Кровоточащий город

Мы стояли перед офисом и ожесточенно курили. Было утро понедельника, и рынки только что снова открылись понижением. Мэдисон как будто укрылась блестящей пленкой дождя, что хрусталем окутала ее коричневый плащ, повисла жемчугом у нее на ушах. На одиннадцать у нее была назначена встреча с Катриной и председателем, и я, стараясь отвлечь ее, говорил о каких-то пустяках, в частности о первой колонке Янниса для «Арены». Это была пространная, полная сарказма обвинительная речь против плохо одевающихся трейдеров, сердитая атака на культивируемую в инвестиционных банках практику понижения требовательности к форме сотрудников. Объектом презрительных нападок стали слаксы, расстегнутые воротнички и дешевые коричневые мокасины тех, кто колонизировал Лондон, притащив с собой «Брук бразерс», «Хилфигер» и «Ралф Лорен». Но Мэдисон не слушала. В какой-то момент она посмотрела на меня пустыми глазами, и я увидел, что экзема все же взяла верх. Воспаление добралось до тонких губ, распространилось по щекам, коснулось уголков глаз, рассыпалось по лбу. Она подняла руку и осторожно потерла тыльной стороной ладони по щеке, обдирая кожу и с лица, и с чешуйчатой руки.

— Что, если рынки не цикличны? Кто сказал, что обязательно должны быть какие-то циклы? Просто нас этому учили, вот и все. Нам предлагается верить в это потому, что так происходило когда-то в прошлом. Но если рынок и научил нас чему-то, то прежде всего тому, что прошлое будущему не указ. Потери на субстандартных залогах — это ведь нечто совершенно новое. Ни одна из существующих моделей не предсказывала такого коллапса, потому что раньше ничего похожего не случалось. Помнишь, как мы убеждали друг друга, что все будет хорошо? Почему? Потому что это следовало из моделей? А они ошибались, потому что определяли будущее на основании прошлого опыта. Но история — это всего лишь история. Что, если дальше будет только падение? Как я скажу председателю, что мы должны продолжать ту же линию на восстановление, если у меня нет в этом полной уверенности? Если я уже начинаю верить в то, что цены продолжат падение?

Она смотрела на меня умоляюще, прижав руку к щеке, и дымок сигареты быстро таял в сыром воздухе.

— А что, если так, Мэдисон? Что, если рынки обрушатся, и нас ждет коммунистическое будущее, и мы вернемся к натуральному обмену? Так ли уж это ужасно? У меня бы, мне кажется, получилось. Если эта модель цивилизации не удалась, это еще не означает, что мы все ни на что не способны. Уверен, ты преуспела бы в любой сфере. Что бы ни произошло, твой ум, твоя прозорливость, твоя энергичность останутся с тобой. Тебе лишь нужно научиться расслабляться. Не принимай все слишком близко к сердцу. Пойди к председателю и скажи, что ты передумала, объясни все плюсы и минусы продажи портфеля. Он — хороший человек. Он поймет твои доводы и будет уважать за честность.

Они втроем просидели в кабинете председателя около часа. Я вышел купить что-нибудь на обед и задержался дольше обычного, выбирая сэндвичи, а в конце концов — зная, что она по особым случаям позволяет себе такое, — взял для Мэдисон шоколадный кекс. Несколько недель назад у нее был день рождения, и вот тогда-то я заметил на ее столе кекс, а на экране поздравление от матери. Я вышел на улицу, купил букет цветов в «Мойзес Стивенс», поставил их в стакан из-под хлопьев и оставил у нее на столе. Она прислала короткое смущенное «спасибо», и больше мы этой темы не касались. Я уже возвращался в офис с пакетом для ланча, когда увидел Мэдисон и окликнул ее, но она только махнула рукой, отвернулась и, торопливо прошмыгнув мимо, выскочила под дождь. Я выбежал за ней следом.

Она перебежала улицу под сердитые сигналы такси и укрылась под деревом. Я подошел, остановился рядом и взял ее за худенькое плечо:

— Что случилось? Что они сказали?

— Она… Они…

Мэдисон повернулась и посмотрела на меня ясными глазами, но как будто откуда-то издалека. Она открыла рот, но не смогла произнести ни звука и молча шагнула в мои объятия. С минуту она так и стояла, опустив голову мне на грудь, глядя под ноги. У меня появилось чувство, что Мэдисон как будто уплывает, растворяется. Потом она заговорила — тихо, почти шепотом:

— Катрина продала весь портфель сегодня утром. Предложила по смешной цене одному инвестиционному банку. Они, конечно, только что с рукой не оторвали. Мы потеряли около ста миллионов. Мне не дали даже рта открыть. Сказали, что допустили ошибку, назначив меня портфельным менеджером. Меня так унизили, Чарлз. Разозлили и унизили. Катрина всегда меня ненавидела. Сказала, что была против моего назначения. Я чувствовала себя такой неудачницей. Я всегда думала, что рынок — это единственное, в чем я разбираюсь. И вот оказалось, что у меня и здесь ничего не получилось. Я знаю, что некрасива, с меня кожа клоками сходит, и никто не понимает почему. Я плохо одеваюсь — это ведь и про меня писал в той колонке Яннис. У меня нет бойфренда, а единственный по-настоящему близкий человек — мама. И вот теперь я не смогла справиться с единственным делом, в котором что-то понимаю.