Алекс Престон - Кровоточащий город

На Беркли-стрит находилась аптека, торговавшая дорогущими растительными пилюлями от импотенции и располагавшая полкой с витаминами, что напоминала периодическую таблицу ипохондрии. Я вошел. Внутри было прохладно и сумрачно. Маленький индиец с мягкой, мудрой улыбкой усадил меня, налил чашку горячего чаю и встал рядом, потягивая ремешок часов.

— Сердце. А может, и не сердце. Ну какое может быть сердце в моем возрасте? Мне всего двадцать четыре. Но бьется очень быстро. Я его чувствую, адреналин. Приступы паники. Можете сделать ЭКГ или что-нибудь такое? Можете подтвердить, что я это все придумал?

Индиец улыбнулся, кивнул и, отвернувшись, выдвинул несколько ящичков из шкафа за длинным прилавком и наконец достал прямоугольную зеленую коробочку с нанесенной поверх этикетки рельефной надписью брайлем. Вытряхнув из нее две голубые пилюли, он положил их на мою потную, холодную ладонь.

— Когда в следующий раз почувствуете приближение приступа, примите одну пилюлю. Или даже половинку на первый раз. Если не поможет, примите вторую половинку. Сегодня я денег с вас не возьму. Давайте посмотрим, каким будет результат. Если не сработает, приходите сразу же, сделаем кое-какие анализы. Но думаю, что все будет хорошо.

Он снова повернулся к стене витаминов, а я добрался до двери и шагнул в туманное утро.

По пути в офис я купил бутылку диетической колы и опустился на корточки в самом сердце Беркли-сквер, под карликовой пагодой. Паника еще не ушла, задержавшись где-то на окраинах мозга, кружа, словно стервятник над пустыней. Я сунул в рот пилюлю, ощутил ее горечь и тут же проглотил.

Шли неторопливые минуты. Мир вокруг понемногу оживал. По голым макушкам деревьев скользнул слабый луч света. Где-то высоко надо мной запел дрозд. Сквозь туман медленно прорезался неумолчный суетливый гул Лондона. И паника исчезла. Потяжелели веки. Я медленно выпрямился и, словно во сне, вернулся в офис. День прошел быстро. Мысли текли спокойно и мерно, лишь иногда прерываемые вторжением чего-то извне. После ланча я вернулся к индийцу и купил упаковку из тридцати двух горьковатых голубых пилюль.

Я брел по миру вслепую, на ощупь. По утрам, направляясь на работу, клал за щеку половинку голубой пилюли и чувствовал, как она растворяется, ощущал ее привычную, успокаивающую горечь и, устроившись на потертом оранжевом сиденье метро, следил за вспышками вылетающего из темноты туннеля электрического света. Я перестал читать и только смотрел.

Я теперь с трудом представлял мир без размытого голубого мерцания пилюль. Через неделю после первой покупки я снова навестил индийскую аптеку и сказал, что собираюсь в командировку, долгую, на несколько месяцев. Что мне нужна еще пара упаковок. Старик-индиец не отказал, но посмотрел на меня печально. Присутствуя на затяжных совещаниях, я слушал экономистов, предрекавших обесценение доллара, конец рынка спекулянтов, неизбежность нового цикла. Их слова сеяли тревогу и беспокойство в чужих сердцах, а в моем царили покой и безмятежность. Пилюли помогли понять и оценить монотонную природу моей работы. Заполняя отчеты о движении денежных средств и балансовые ведомости, глядя на данные по движению наличных товаров и дебиторским задолженностям, я то низко склонялся над клавиатурой, то откидывался назад, как пианист, всецело ушедший в красоту музыки.

С Генри я общался редко. Он жил по-настоящему интересной жизнью: публиковал заметки под собственным именем, обрел свой стиль, ясный, зрелый, очень человечный. Его темой были обыденные катастрофы британской жизни: женский приют в Халле, лишившийся финансирования и находившийся под угрозой закрытия; группа наивных девочек-проституток в Бирмингеме, которых отправляли на родину, в Албанию, к родителям, которые сами же и продали их в сексуальное рабство; ветеран Эль-Аламейна, живший в Истберне в убогой съемной квартире без отопления и водопровода. Статьи сопровождались трогательными, пронзительными фотографиями, сделанными самим Генри в стиле, доведенном до совершенства в пору знакомства с бездомными и отчаявшимися, которых тянуло к Темзе, как железные стружки к магниту.

По воскресеньям я читал его статьи со смешанным чувством гордости и зависти и всегда отзывался на них коротким поздравлением. Он отвечал дружелюбно, но сдержанно. Мы вели себя, как два старых любовника, с уважением относящихся к прошлому, но хорошо понимающих, что оно ушло навсегда.