Алекс Престон - Кровоточащий город

Слушая программу, я приготовил тост и все добавлял сахару в чай, ложку за ложкой. Набравший к ночи силу свет уличных фонарей, пробиваясь сквозь листья, трепетавшие на ветру, отбрасывал странные рыжие тени. Не включая свет в комнате, я устроился в кресле и слушал, как доносившиеся из радио голоса смешивались со звуками ночи — воем противоугонной сигнализации, шорохом проносившихся в темноте автомобилей, шагами соседа сверху, гладившего рубашки на всю неделю. Он то выходил, то возвращался к гладильной доске, слушая то же шоу, что и я; щуплые проволочные вешалки позвякивали всякий раз, когда он вешал очередную выглаженную сорочку. Потом сосед почистил зубы и, напевая тихонько, ушел в спальню. Я тоже потащился к кровати, завернулся в холодное, засаленное одеяло и спрятал голову под подушку.

На следующее утро будильник вырвал меня из сна, наполненного смутными кошмарами, коридорами с запертыми дверьми, текущими кранами и скрипящими полами. А еще там было лицо, неузнаваемое, но знакомое и постоянно ускользавшее. Я оделся в темноте и стал чистить зубы, глядя на себя в зеркало, но не выдержал и отвел глаза, испугавшись того, что можно узреть, если долго смотреть в молодое лицо, лишенное надежды. Ощущение неясной беды, не столь острое, как накануне, но более глубокое, сдавило грудь сразу же, как только я шагнул под холодный дождь, поднял воротник и направился к подземке.

Бездомная старуха сидела на корточках, монотонно раскачиваясь и подтянув к груди узловатые колени. Кости ее скрипели, тонкий протяжный стон звучал то чуть громче, то чуть тише, одежды шуршали и хлюпали в сырой темноте. Как обычно, я положил рядом с ней яблоко, и она, впервые за все время, подняла голову и посмотрела на меня, оскалив желто-бурые зубы. Глаза ее, широкие, черные, были на удивление ясными, но смотрели как будто сквозь меня, в некую сумрачную, неприютную даль.

Сидя на работе, я чувствовал, как движется по венам кровь. Я вспоминал, как брел, держа руку на опадающем тяжело сердце, в больницу, и пальцы начинали холодеть, а дыхание учащалось. Структура моего страха была многослойной, сложной, осязаемой. Вокруг жили своей жизнью рынки, портфельные менеджеры требовали кофе, швыряли в гнездо телефонные трубки и метали друг в друга бумажные самолетики, а я сидел неподвижно, прислушиваясь к наползающему страху Мэдисон взглянула на меня — сначала дружелюбно, потом озабоченно, а когда я не ответил, продолжая смотреть прямо перед собой, в электронные глубины компьютера, — враждебно. Баритон взял отпуск и отправился с подругой из оркестра в Девон. Яннис, вернувшийся с легким загаром после уик-энда в Марракеше, раскачивался взад-вперед в офисном кресле и заунывно трепался на греческом по телефону с матерью, время от времени отворачиваясь от трубки, чтобы откашляться и сплюнуть серо-зеленую мокроту, пятна от которой уже окружали мусорную корзину. Лотар уехал вместе с генеральным, и его отсутствие было единственным светлым пятном в той тьме, откуда накатывала паника.

Страх шел волнами, различавшимися по тону и представленными каждая своим ужасом. Первым был страх перед сердечным приступом, память о последнем, предчувствие, что следующий будет тяжелее. Я осторожно пошевелился, и дыхание мгновенно участилось, а легкие мелко затрепыхались. Я втянул холодный неподвижный воздух и почувствовал наконец сердце, торопливое, настойчивое биение в горле, болезненное давление ребер и панику легких. Мысли побежали по кругу, подкрепляясь объедками информации, почерпнутой из брошюрок, разбросанных обычно на столе в больничных приемных, и сериалов про «скорую помощь». За острой болью в левой руке последовала колющая в центре груди. Я помассировал левое плечо — мышцы сжались и задрожали. Сердечный приступ часто путают с расстройством желудка. В животе тут же заурчало. Я выпрямился. Симптомами управлял мозг. Мной овладевал уже настоящий ужас.

Он набросился с вибрирующей, почти прекрасной яростью. Я встал, сбив со стола бумажный стаканчик с кофе, вспененная струя капучино описала в воздухе дугу. Мэдисон вскинула брови, и я попытался улыбнуться. Она прищурилась, смущенная перекосившей мое лицо гримасой, и вроде бы даже хотела что-то сказать, но потом отвернулась к своему экрану. Держась рукой за сердце, я прошел по коридору, спустился вниз и вывалился в туманную промозглость Беркли-сквер. Прохладный воздух на мгновение вернул меня в чувство. Я прислонился к стылому камню и попытался взять себя в руки, а потом побрел по улице — вдумчиво, неспешно, а мысли бежали той же дорожкой, что и накануне. Страх перед физическим коллапсом миновал, и меня снова охватила тревога перед надвигающимся безумием: а что, если это и есть первые симптомы неизбежного угасания, и я попаду в государственное учреждение и окажусь во власти санитаров с руками душителей.