Аманда Смит - Черная Скала

— А он знает?

— Он не хочет знать ни меня, ни ребенка.

— Ты с ним виделась?

— Да, сегодня, — сказала я. — Я была у него на приеме.

— А миссис Родригес?

— Не знает. И никогда не узнает.

Вильям посмотрел на пляшущие вдали огоньки. Нам видна была уходящая на восток дорога, а сразу за ней — серая гладь моря. Те, кто не любит карнавал, могут на это время уплыть на острова. К ночи праздник в городе поутихнет, участники карнавала разойдутся по домам, чтобы передохнуть. А завтра — еще один день выпивки, уличных танцев, музыки — и на том все кончится.

— Так вот почему она спятила.

— Да, — подтвердила я.

— То же самое, что и с Бриджит.

— Да.

К этому времени солнце уже стояло низко, и золотистое сияние исчезло. Скоро уже стемнеет.

— Ты хочешь ребенка?

— Не знаю, — сказала я. — Вчера не хотела, сегодня — хочу. — Я сама удивилась тому, что сказала. Но продолжала: — Только умоляю тебя, Вильям, ничего не говори своей матери. Я не хочу, чтобы она или Соломон об этом знали. Мне просто нужно какое-то время, чтобы самой во всем разобраться. Он дал мне телефон одного доктора.

— Зачем?

— На случай, если я захочу избавиться. Говорят, что это не страшно.

На краю площадки появились две бродячие собаки, дравшиеся из-за куриной кости. Они были такими исхудавшими, что у них раздуло животы. Одна из собак, зарычав, погналась за другой; я заметила, что у нее только три лапы.

— Смотришь на таких и думаешь: может, лучше бы им обеим сдохнуть, — сказала я. Но Вильяма уже не было рядом. — Куда ты? — закричала я ему вслед.

Не ответив, он скрылся среди тесно посаженных лачуг.

Несколько минут я просидела на траве. Я чувствовала себя такой усталой, что готова была лечь и заснуть прямо тут. Я подняла глаза на статую — сейчас был виден уже только ее силуэт. На мгновение мне представилось, будто она живая, а не высеченная из камня.

На следующий день, когда время близилось к полудню и я заканчивала подметать, вдруг появился Вильям. Насколько я поняла, он покинул дом Родригесов, ничего никому не сказав — просто бросил свои инструменты и ушел.

— Почему? — спросила я. — Кто-нибудь что-нибудь сказал?

— Да нет, вообще-то. Ничего особенного. — Он казался немного заторможенным и в то же время озабоченным.

— Ты не можешь сейчас бросить работу. Ты проработал там столько лет. Ничего не изменилось.

— Да все изменилось! — воскликнул он, глядя на меня, как на сумасшедшую.

— Неправда, — возразила я. — Разница только в том, что сегодня ты знаешь то, чего не знал вчера.

Он уселся на расшатанный плетеный стул.

— Я не могу больше работать у доктора Родригеса. Я не могу его видеть. Селия, я хочу тебе помочь.

— Ну, и чем же ты поможешь, если твоя мать станет спрашивать, почему ты вдруг уволился, а ты скажешь, что это из-за меня? И мы вдвоем окажемся у нее на шее.

Снаружи сиял яркий день. Банановые листья сверкали, как будто их чем-то натерли; две большие грозди уже созрели, и их пора было снимать. Вильям встал:

— Мы можем куда-нибудь уехать. Ты родишь ребенка. Если мы будем жить в каком-то другом месте, это не будет иметь значения. Там, где никто не будет нас знать. На Ямайке или на Барбадосе. Даже в Англии. Послушай, сейчас очень многие уезжают в Англию и начинают там новую жизнь. Ведь и твой отец живет в Англии?

— На что, Вильям? — Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. — Мы не можем питаться воздухом. У нас ничего нет. Совсем ничего. Нам не с чем начинать новую жизнь.

Следующие несколько дней Вильям ходил на работу, но ни разу не остался на полный день. Он начинал позже, чем обычно, и уходил около полудня; Соломон поджидал его у ворот, и они куда-то уезжали. Марва спросила у него, не болен ли он, и он ответил: да, болен. Его тошнит от нее, тошнит от всего семейства Родригес. Дома он был тихим и рассеянным. Его мать очень скоро это заметила. Она спросила: «Ты нормально себя чувствуешь?» — и в первый раз за все время я услышала, как он на нее огрызнулся.

— Хватит надо мной трястись! — сказал он. — Все как всегда.

Она посмотрела на меня, я сделала вид, будто ничего не произошло.

Однажды вечером он ушел вместе с Соломоном и вернулся пьяным. Таким я его никогда не видела. Через свое окно я наблюдала, как он, шатаясь, бредет по тропинке, останавливается, пытаясь нащупать ключи, что-то бормочет, непонятно к кому обращаясь. В конце концов, миссис Шамиэль вышла из своей комнаты, она велела ему немедленно ложиться спать. Я заметила также, что Вильям и Соломон уединяются на веранде и допоздна что-то очень оживленно и серьезно обсуждают. Происходило нечто непонятное. Я спросила: